Четыре сезона

      Когда твоя личная жизнь окончательно пойдет под откос, верная примета: жди на работе повышения.* Уиллоу в очередной раз окидывает взглядом пространство перед собой, паркет пола и голые стены с невзрачными обоями, отмечает мелкие пылинки, парящие в солнечных лучах, проникшие сквозь хранящие на себе отпечатки улицы, окна. Она не помнит кто и при каких обстоятельствах озвучивал подобное умозаключение, но согласно ему, ей явно предстоит взобраться на самую верхушку театрального Олимпа, и по всей видимости, межгалактическую. Не иначе.       У Ло всегда все было, если не просто, то упорядочено. Семья, балет, Нил, Рон, Бланш. Основа ее я, дающая силы для свершений и движения только вперед. И вот в какой-то момент все стало шатким. Сначала она потеряла Сета и, почти одновременно с ним, Нила, Бланш. Больше не было беззаботной болтовни и дружбы. Ее мир покачнулся, но все-таки выдержал и вот теперь, спустя столько лет — Рон. Их семейная жизнь, начавшаяся с пышного торжества, освещенного прессой со всех сторон, никогда не была идеальной и безоблачной, как в общем-то у всех других людей. В доме уют и порядок, завтраки вместе и даже небольшие отпуска, фотографии из которых вдоль стены держатся на тонком шнуре при помощи малюсеньких прищепок. Их «долго и счастливо» изредка обо что-то спотыкалось, но выстаивало. И Уиллоу даже не подозревала, что очередной виток закончится свободным падением в никуда. Для нее. Аарон, как оказалось, очень благополучно приземлился. Точнее его подобрали и выходили. Для Ло это было не суть важно. И крыша карточного домика идиллии, не стесняясь, осыпалась, в данный момент, только на ее голову, угрожая погрести под собой, не начни она двигаться.       Начинать жить с нуля было как-то не привычно. А в этой квартире из мебели — только полностью обставленная кухня и несколько абсолютно пустых встроенных шкафов. Вот только ни то, ни другое, ей не нужно. Да и как-то не вовремя все это. У нее премьера и распределение ролей на грядущий сезон на носу, не до бытовых мелочей.       Может, не надо было мудрствовать и стоило остаться жить в их общей обители? Аарон великодушно удалился в закат, оставив ей все, как минимум, во временное пользование. По поводу счастливого воссоединения Ло уже никаких надежд не питала. Вот только Уиллоу и без того хватало мысленных и душевных дилемм, и не было никакого желания жить в окружении подпитывающих терзания мелочей. Она до сих пор помнит, как после ухода мужа лежала на их общей кровати, закрыв глаза и ощущая холод покрывала ладонями, который пронизывал до сердца, сковывая его в ледяной плен. Наверное, если бы не грядущая премьера, так и не заставила бы себя шевелиться. Спать не хотелось. Хотелось умереть.       Так что Ло не то что жить в прежней квартире, она даже вернуться туда за вещами не могла себя заставить. Что в чемодане за раз увезла, тем и ограничилась. Они с Роном вроде бы обо всем поговорили и даже смогли разойтись на спокойных тонах, не радуя соседей громкими выяснениями отношений, и ей совсем не хотелось проверять, сможет ли она и впредь сохранить самообладание, и не наговорить сгоряча чего-то совершенно непростительного, если повторная встреча состоится.       И вновь душевное равновесие помогала сохранять работа. Репетиции перед выступлением, отработка техники в танцклассе до седьмого пота. До красных вспышек перед глазами. Экзерсис, прыжки, фуэте. Глухой стук пуантов о гладкий пол, прерывистое дыхание. Делала недолгий перерыв, поливала пол, если была необходимость, и дальше. Никого не удивляла такая самоотдача. Все привыкли пахать, как лошади. Даже когда спина Уиллоу стала не округляться, а щетиниться позвонками и острыми крыльями лопаток, и в итоге угрожая превратиться в скелет, обтянутый белоснежной кожей, никто не обратил внимания. Еда в балете вообще не в почете. А уж ее партнер вообще сиял от счастья. Просто никто не задумывался, что кроме сладкого чая частенько в организме примы ничего не оказывается. За едой появлялось время думать, а именно этого Ло избегала всеми силами.       Зеркала честно демонстрировали со всех ракурсов от перенапряжения оскалившуюся в улыбке женщину с совершенно бездушным, словно у робота, взглядом. Выбившиеся из пучка волосы липли к мокрому лицу, соленый пот щипал глаза. В итоге в душевую она фактически втаскивала себя силой воли, с трудом переставляя тяжелые, будто чугунные, ноги, из последних сил стягивала намертво прилипшую к телу мокрую от пота одежду. Пару раз она обнаруживала себя под обжигающими потоками воды прямо в купальнике. Решала, что неплохо, заодно постирается и позволяла продолжить себе отмокать сэкономленное время, блаженно прикрыв глаза. Под колкие удары струй воды и монотонное гудение мышц думать вообще не хотелось. Каждый день был похож на предыдущий, неотличимый, словно брат-близнец. И оставлял за собой только привычную боль в ногах и в душе и забывался одновременно с тем, как голова касалась подушки.       Даже поговорить обо всем происходящем было не с кем. В театре о произошедшем она молчала. Зачем говорить, чтобы дать очередной повод для сплетен и всеобщей жалости? А может и радости за мужа? Мол, раз такой хороший мужик дал деру, значит дала повод.       И без того Уиллоу иной раз казалось, что коллеги знают о ее жизни больше, чем она сама. Да и утекает такая информация в прессу — глазом моргнуть не успеешь. Оружием против себя Ло никого радовать не собиралась. Линдси только и ждет пока она даст слабину, чтобы получить ее партии.       В предверии сентября проблемы и нагрузки росли, громоздясь друг на друга. К открытию сезона готовили «Лебединое озеро» в редакции, подчеркивающей двойничество героинь, и двойная партия вытягивала из Уиллоу последние силы. И теперь за ней наблюдали еще пристальнее. Хореограф грозным коршуном следил, чтобы его любимица нормально обедала. И, недобро сверкая глазами, Ло вталкивала в себя еду в столовой театра.       В худшие дни Уиллоу мечтала выбраться из затягивающих ее, словно в болото, обстоятельств, в другие ― ее в общем-то все устраивало. И упрямо гнала от себя грустные мысли, что могло бы сложиться по-другому…       Мама, услышав о крахе брака дочери, как-то совсем сникла, отец, как и тетушка Энни, — свекровью ее язык так и не поворачивался назвать, — уговаривали обоих детей не рубить с плеча.       А как не рубить, если Аарон так спешил на свободу, что будь дверь заперта на замок вынес бы к чертям. И жену бы затоптал, попытайся она в очередной раз преградить дорогу.       И обе семьи, сдерживая волнения, ждали, чем дело кончится.       Но больше всего, как к своему ужасу поняла Уиллоу, ей не хватало Нила. Сначала ей казалось, что это ностальгические приступы и от них можно избавиться, отвлекаясь. Но нет, Нил был необходим. Не как очередное платье со страниц каталога, в которое тычешь пальцем от нечего делать и заказываешь; не как духи, аромат которых скоро надоест; или любая дорогая вещь, потому что она просто нравится, и ты можешь себе это позволить. Не блажь, не каприз. Как воздух. До этого момента она худо-бедно без него справлялась, мысленно проигрывая диалоги с ним по любому поводу, но теперь, похоже, она начинала задыхаться окончательно.       Нил бы ее понял. Может быть поддержал, может быть отругал и дал бы дельный совет. Убедил бы, что можно жить дальше. И нет ее вины. Ему бы она поверила. Сидела бы рядышком с ним, наплакавшись, уютно устроив голову на плече, грелась бы в крепких объятиях и вдыхала аромат его туалетной воды… Интересно он ее сменил? И тут же одернула себя. Глупо, наверное, думать о подобном… Думать о нем вообще, отлично помня, из-за чего они не общаются, поддерживая родителей. Поддерживая себя.       Когда твоя личная жизнь окончательно пойдет под откос, верная примета: жди на работе повышения. Уиллоу одной ногой опять Мелларк сухо усмехается и, запрокинув голову, смотрит на здание. Уж если не работа, так лифт вскоре вознесет ее к облакам. Чтобы потом оттуда с грохотом ее столкнули.       Открытие театрального сезона пролетело стремительно, волнительно и радостно, словно Экспресс на Главный Вокзал примчался. Критики и публика ликовали. Уиллоу в первый раз была не особенно удивлена и как-то равнодушна.       В театре стало спокойнее. Появилось время перевести дух перед новым раундом борьбы за ведущие партии в готовящейся «Жизели», и труппа чуть ослабила обороты.       Жизнь Ло требовала от нее телодвижений и в других сферах. Так что теперь в репетиционный класс прима являлась в строго отведенное для этого время, а в образовавшееся свободное занималась самым насущным: разводом. Новая пассия Рона желала родить в браке, и тут время уже играло не на ее стороне.       И сегодня Уиллоу предстояло поставить точку в самых длительных отношениях в своей жизни. А начистоту еще и единственных.       У нее был чудесный адвокат. Миссис Кларк хоть и считала ее убитой горем брошенкой, потому что когда-то и сама ею оказалась, боролась за свою подзащитную почище волчицы за волчонка, добиваясь только того, чего хочет Уиллоу. Вот только ее клиентка желала дать мужу то, чего он хотел, и именно поэтому развод протекал почти идеально быстро. Несколько ссор за прошедший месяц не считается. Некоторых клиентов договориться убеждать надо по полгода.       Вестибюль встречает ее прохладой и полумраком. Мраморные колонны поддерживают высокий потолок. За ними прячется лифт, в нутре которого Ло стремительно прячется, и, когда сквозь смыкающиеся блестящие створки донеслась просьба подождать, она и не подумала послушаться. Возможность разрушения хрупкого уединения заставила её даже нервно несколько раз нажать кнопку нужного этажа, одновременно с надеждой посматривая вверх, как будто это помогло бы сохранить приватность. И когда створки сомкнулись, оставив ее одну без необходимости делить кабину с кем-то в неловком молчании, Уиллоу обессиленно прислонилась к зеркальной стене. На мгновение ей показалось, что было бы здорово, сорвись эта коробка в бездну, и тогда не пришлось бы все это испытывать. А потом в ней едва-едва оживало какое-то чувство, и именно оно тихо шептало: «Ни за что!» Сама хозяйка звала её вредностью, но, скорее всего, это была надежда.

***

      Скулы о которые, кажется, можно обрезаться, точеный подбородок. Белоснежная, словно лепесток азалии, и такая же нежная кожа, на ее фоне карминовые губы кажутся особенно яркими, тонкие черные брови вразлет — четкие, а от голубых глаз, полных необузданного огня, в оправе черных ресниц невозможно было оторваться. Твердый взгляд, устремленный не то что на смотрящего, а ему в душу, приковывал лучше любых цепей. И не было в нем ни капли былых игривости и кокетства. Может, при обработке фотографии изгнали, а может... жизнь постаралась?       Что ни говори, а Ло шла роль Одетты, — или Одиллии, — Нил всегда терялся кто из них черненькая, кто беленькая. Наконец-то, оторвавшись от плаката с изображением Уиллоу Мелларк, уже как четыре года Одэйр, коими был увешан весь Капитолий, Хоторн поудобнее перехватил свою ношу и пошел дальше в направлении пункта назначения: высокого здания из стекла и бетона, кажется, облитого золотом солнца, отражающегося от его фасадов на улицы столицы. Погода стояла не по-осеннему теплая и способствовала пешей прогулке.       Ло все-таки добилась своего. Что подтверждали эпитеты о «невероятной», «талантливой», «единственной в своем роде» и прочие комплименты, выведенные на афише небольшим кеглем. Нил давно удостоверился, что чем мельче набраны слова восхваления, тем они правдивее.       Они не виделись уже пять лет. Возвращению домой во Второй, предшествовали визиты по госпиталям, где для врачей Нил был одним из многих, а для пациентов тем еще везунчиком, ведь у него все части тела были на месте, а колостома... ну, ее же закроют через месяц, она не на всегда, как у Дугласа в первой палате.       С каждым новым днем произошедшее на учениях, как и последовавшее лечение, оставались в тумане прошлого, да в кошмарах, периодически все-таки пробиравшихся в сны. Его признали негодным к службе так же быстро, как и призвали когда-то, вот так бесславно закончилась военная карьера Хоторна.       Днем было проще. Постоянный контроль и попытки адаптироваться в новой мирной жизни, начать контактировать с людьми. Большинство из тех, кого он знал, сколько себя помнил, с любопытством ожидали от Нила каких-то словоизлияний и душевных метаний, а может, и просто того, что он сорвется и откроет огонь по людям из окна своей комнаты. И как это, по их мнению, он должен был провернуть, если уже на третий день возвращения его вытряхнули из берлоги, в которую он забился после встречи с Мелларками?       Набравшись смелости, Нил съездил в Двенадцатый. До этого не получалось. Врачи в белых халатах упрямо не давали добро на поездку, не выпуская из больницы. В уютном доме, полном памятных мальчишеских воспоминаний, никто не кричал: «Убийца!», не винил. Там он наткнулся на молчащую тетушку Китнисс, смотрящую на него потухшими глазами, поспешившую удалиться, едва выслушав гостя, и сдержанно вежливого дядю Пита. Весь визит занял от силы десять минут. Бесконечно долгих и черных десять минут.       В итоге собственные чувства стыда и вины в Хоторне вопили так, что своих мыслей было не слышно.       Найти сверхзанятую Ло молодой мужчина так и не смог. Нынешний ее номер телефона он не знал, адрес тоже. Как-то сходил на одну из ее постановок, в которой она блистала. Сидел и завороженно наблюдал за восхитительно кружащейся в танце девушкой. Восторгающей зрителя энергией фуэте, умиляющей сиянием исполнившейся мечты. Простодушное счастье, не оставляющее равнодушных. На сцене была не Ло, на сцене жила Аврора.       Вот только за кулисы суровый охранник его не пропустил, да и, когда вернулся, сообщил, что миссис Одэйр видеть его не желает. У черного входа же театра Хоторна едва не затоптала толпа благодарных почитателей. Предприняв еще несколько совершенно невероятных попыток, одна из которых и поставила жирную точку в виде синяка, Нил решил прекратить развивать бурную деятельность.       Дома же спокойно чахнуть в полутемной комнате и дрейфовать в туманных мысленных пикировках с самим собой, и жаждать долгожданной встречи и страшиться ее до дрожи в коленках и заворачивающихся в тугой узел внутренностей, не позволила семья. Сначала активизировалась Диллан, со всей своей детской непосредственностью дергавшая брата по любому поводу и засыпавшая его вопросами, наблюдениями и псевдовзрослыми умозаключениями все то время, что не спала. Ну, еще еда иногда заставляла ее замолчать. Ириски же вообще оказались изобретением Богов.       Следом присоединилась к сестре Бланш, в промежутке между учениками, забегавшая в гости и донимавшая разговорами.       А там уже на помощь дочерям подоспела мама и выставила Нила в магазин со списком покупок, написанным ее замечательным околоврачебным почерком. Таким образом Джоанна возвращала сына в социум. И только ему известно как, заметив в проходе между стеллажами, заставленными сухими завтраками и печеньем похожую на Ло девушку, он поддался порыву и, коснувшись ее плеча, позвал по имени. В ответ получил удивленный взгляд и незнакомка быстро ретировалась. Потом, когда адреналина в крови убавилось, мозг начал соображать, что Уиллоу, если и занесет во Второй, то уж точно не в продуктовую лавку. Стоило Нилу вернуться из его экспедиции за едой, как буквально на следующий день, он обнаружил себя приставленным к Диллан в ее перемещениях по маршруту из школы в несметное количество кружков.       В довершение всего, отец предложил поспособствовать устройству сына в Штабе на какую-нибудь гражданскую должность.       Поскольку Нил не горел желанием даже видеть военную форму на ком-то, кроме отца, отправлявшегося ежедневно на службу, он поблагодарил и решил заняться своим будущим сам. Когда судьба предлагает второй шанс, надо быть действительно полным идиотом, чтобы упустить его.       Молодой мужчина восстановился в колледже и старался не обращать внимания на то, что он самый старший на курсе. Сей факт не позволял сильно расслабляться, погружаясь в свои мысли, и мозг наполнялся как теорией, так и практикой, вытесняя все с ними не связанное. Так что жалеть и сожалеть с каждым днем выходило все меньше.       В каникулы Нил возвращался из кампуса домой и старался устроиться по специальности и в итоге, получив диплом, был принят в Архитектурное Бюро, став самым старым новичком.       И участие в данном проекте ассистентом главного архитектора Бюро оказалось невероятным кредитом доверия со стороны руководства. Изыскания, проект, согласования документации и конструкций, контроль возведения. Последние полгода он мотался в Капитолий чаще, чем в офис в родном Втором. Это тебе не пролеты считать. Так что своей жизнью Нил оставался в общем-то доволен.

***

      Чуть приоткрытые вертикальные жалюзи на огромных окнах, а точнее, стеклянных стенах, разлиновали внушительного размера кабинет и его обстановку полосами света и тени.       Рон смотрел на миниатюрную женщину, кажется, тонущую в огромном черном кресле с высокой спинкой по ту сторону стола, и пытался понять, как они дошли до всего этого. Он еще помнит их отношения другими. Он помнит ее другой. Полной жажды жизни, энергии и целеустремленности, все это смешивалось в невероятный коктейль с нежностью и кокетством. И во все это Рон когда-то влюбился. Если бы не напористость Ло, он бы так и считал ее Мелкой. Может так бы было лучше?       Аарон сжимает челюсти, и желваки фигурно вырисовываются на бледном лице.       Как так получилось, что за все те достоинства, которые он восхвалял, сейчас ему ее хочется придушить? Когда все пошло не так? До, после, в момент, когда в мае прошлого года, этот чертов тест показал две полоски?       Со взглядом, которым Уиллоу смотрела на жирные росчерки на тонкой полоске по уровню ужаса могли бы соперничать только эмоции в глазах жертвы нападения. Тогда ей казалось, что на ее карьере именно вот так вот жирно и безаппеляционно ставят крест. Об этом она и сообщила, находящемуся в смешанных чувствах, мужу. Рон тогда был словно громом пораженный новостью и единственное, что мог точно сказать: эмоции испытывает приятные. Да - случайность, да - не вовремя, но они потянут. Его ресторан набирал обороты, и появилось предложение открыть второй в другом Дистрикте, и он постоянно в разъездах, но ведь его присутствие сейчас рядом и не требуется. Уиллоу же таких радужных чувств не испытывала. Она восприняла перспективу материнства, на данный момент, в штыки и тут же начала обсуждать с Роном перспективу аборта. Аарон ничего не сказал против, и Уиллоу занялась поисками врача. В стране, в которой после Революции прерывание беременности без показаний были под запретом. И чем дольше она этим занималась, тем отчетливее понимала, что влипла. Она, не они… Все было настолько некстати, что Ло ни о чем другом ни говорить, ни, кажется, думать не могла. Все больше психовала, пропадала на работе, они ругались. Аарон не знал, беременность ли сделала жену такой или это ее реакция на свое положение, и даже не знал, что сделать. Наверное, это дало трещину в их отношениях. И вот, когда Уиллоу, кажется, смирилась, приняла и даже начала задумываться о перспективах, посматривая в сторону витрин с маленькими детскими вещичками, все полетело кувырком. Словно щелчок по носу… Ты же хотела, но желания не всегда исполняются вовремя.       Обычное УЗИ, отсутствие сердцебиения, и Ло моментально оказалась в «особых показаниях». Когда они вернулись домой после аборта, она сухо обронила: «Хорошо, что никому не сказали» и заперлась в спальне.       И, наверное, после этого их относительно тихая семейная жизнь окончательно рассыпалась, погребенная под обвинениями и чувством вины.       Они винили себя, винили друг друга. Аарон пытался утешить жену, убеждая, что все еще будет, и можно попробовать… В ответ Уиллоу шарахалась и смотрела на него, как на сумасшедшего. И муж сделал вывод, что мысль о повторе доводит ее до ужаса.       Рон убеждал Ло отдохнуть, взять отпуск, но жена каждое утро, стянув волосы в тугой пучок, уходила в репетиционный класс, стараясь забыться в работе. С каждым днем она становилась все больше закрытой, а если и открывалась, то только чтобы поругаться. Ссоры возникали на ровном месте, в любой момент. Вскользь оброненного совершенно невинного слова было достаточно, чтобы Уиллоу вспыхивала почище пороха. Здесь супруги друг другу спуску не давали. Припоминалось все. Если бы не идеальная звукоизоляция, то соседи наверняка с нетерпением ждали продолжения радиопостановки.       Они с трудом пережили Новый год в кругу родителей, не желая их волновать. А может, просто надеясь, что все пройдет. Ведь все проблемы конечны. Но после Рон и Ло отчетливо стали понимать, что катятся в бездну, в какой-то момент попытки борьбы «за них» оказались настолько разобщенные, что больше вредили. Как будто они сидели в одной лодке, и каждый греб в свою сторону, угрожая своими действиями утопить обоих.       В конце-концов Аарон устал стучаться в закрытую дверь и стал пропадать на работе еще больше обычного. Любовь, привязанность, терпение, раздражение… спуск по лестнице чувств оказался стремительнее подъема. Он не стал дожидаться стадии «ненависть», желая сохранить хотя бы «симпатию». — У нас проблемы? — в какой-то момент, после очередного их особенно жаркого спора, неуверенно поинтересовалась Ло войдя в спальню, где он достал из шкафа сумку и стал скидывать в нее вещи. — Нет, дорогая, теперь у нас все отлично, — прозвучало в ответ и под растерянным взглядом жены, он удалился.       Их проблемы закончились вместе с отношениями.       Взгляд Аарона падает на руки все еще жены. Тонкие пальцы правой, крутят тонкий золотой ободок на безымянном пальце левой. Методично и задумчиво. Влево вправо. Ло всегда говорила, что ее это успокаивает. Какие бы проблемы не возникали в жизни, это было символом ее стабильности. Хоть в чем-то.       Свое он уже снял и след почти невидно. Мерритт и так себя ежедневно корит, что разрушает его семью, и приходится ее убеждать, что это его решение, и он так поступил бы, даже если бы с ней не познакомился.       Рон поднимает глаза чуть выше и сталкивается с темным взглядом Ло. И понимает, что она тоже припоминает все плохое и неприятное. Забыть боль сложнее, чем хорошее. Минуты счастья стираются в разы быстрее, чем секунды боли. У них же как-то не получилось перекрыть случившееся приятными впечатлениями, добавить позитивных воспоминаний, чтобы залечить рану, которая рубцевалась теперь вот так — криво и уродливо.       Так они и сидели по разные стороны стола, напоминавшего баррикаду, сверля друг друга глазами, дожидаясь кто первый возьмет ручку, прилагающуюся к стопке бумаг, ощетинившейся тонкими полосками ярких стикеров, отмечающих место для подписи.