Замыкая круг

      Сентябрь выдался дождливым и препротивным. Анна успела многократно порадоваться, что купила хороший плащ и новый зонтик, потому что старый имел ужасную привычку ломаться в самый неподходящий момент.       Ее подопечные, Луиза и Сесиль Меро, оказались не таким уж и кошмаром.       Девочки росли без матери, с отцом, который почему-то не желал отдавать их в закрытый интернат, где о них бы хорошо заботились. Они были какими-то странными — все время держались друг друга и не давали друг друга в обиду. Дело доходило до кулаков, причем Луиза, как старшая, дралась куда более сильно, нежели Сесиль, наносившая больше мелких повреждений.       Они пытались задирать Анну, но та резко и решительно дала им отпор, отправив в разные комнаты и предупредив абсолютно ледяным тоном, что драк она не потерпит. Как ни странно, это подействовало: целый день сестры ходили как шелковые и даже сделали уроки.       Луиза училась хорошо и ответственно, и Анна не могла никак придраться к ней. Если ей удавалось усадить Меро-старшую за книги, то она исправно занималась делом. С Сесиль же было сложнее: она не блистала умом и была гораздо слабее сестры. Анна тратила на ее обучение очень много сил и порой ловила себя на мысли, что ночью ей снится, что она складывает большие числа и пишет диктовки.       Луизе было двенадцать, и она была какой-то очень невзрачной, как и любой ребенок в этом возрасте: светлые волосы у нее были какие-то невзрачные и жиденькие, сама она была невысокая и хрупкая; Сесиль едва минуло восемь, ее кукольная красота западала в сердце любому, и Анна невольно поражалась тому, как она очаровательна с этими льняными локонами и лучистыми серыми глазками.       Анна ощущала глубокое внутреннее сходство с Луизой, хоть их несовершенство и было разного порядка — Анна останется такой навсегда, Луизу же исправят еще два-три года жизни.       В любом случае, девочки были очень дружны между собой, и Анна не чувствовала, что ее всерьез гнобят. Да, ей подкладывали мышь в ящик стола в той комнате, где девочки имели обыкновение заниматься, но девушка с каменным лицом вытряхнула несчастное животное прочь из квартиры, оставив их в этот вечер без сладкого к ужину. Девочки каким-то образом подпилили ножки у стула, на который села Анна, но она лишь предоставила обломки их отцу со словами, что мебель у него никуда не годится. Они натягивали веревочки, но Анна обладала хорошим зрением и не забывала их перешагивать, а Сесиль разбила коленку, споткнувшись об одну из них.       Порой Анне начинало казаться, что ее не удастся вывести из равновесия, так мало ее волновали эти шалости. Она плела девочкам косички, тщательно следила за тем, все ли они сделали и не забывала положить им небольшую конфетку в дополнение к обеду. Словом, Анна делала все то, что делала бы для любых детей, оказавшихся у нее в попечении, но действия эти имели неизменный успех.       И все же она уставала.       Редкие минуты отдыха, когда она сидела у себя в комнате с книгой, казались чудом. Утро было ее любимым временем дня, и возможность проводить его наедине с собой успокаивала Анну.       В воскресенье отец обычно проводил время с дочерьми, и Анна могла целый день ничего не делать. Это расслабляло ее, но вскоре она поняла, что не может все время сидеть в доме.       Захватив с собой папку с материалами и зонт, она отправилась на набережную Сены, где давно заприметила две скамейки, откуда открывался неплохой вид на собор Парижской Богоматери.       Устроившись на одной из них и наслаждаясь осенним изменчивым солнцем, Анна нарисовала себя-гувернантку: серьезную и собранную особу с каменным лицом. На ней было темное и строгое платье, а поверх него — плотное пальто, словом, все так как и было на самом деле.       Она думала, нарисовать ли рядом девочек, но эта мысль ей почему-то не очень пришлась по вкусу.       Ей хотелось быть одной хотя бы на страницах своего альбома.       Начал накрапывать дождь, но это ее мало смущало. Осень не была чем-то сильно неожиданным.       Она раскрыла над собой зонт, зажав ручку подмышкой. Наверное, это выглядело смешно, но Анна была слишком поглощена вырисовыванием рядом с собой Нотр-Дама. Она настолько отстранилась от реальности, что не заметила, как сильный порыв ветра вырвал у нее зонт, и лишь ощутила, как низвергаются с неба струи ледяной воды.       Она поспешно спрятала все для рисования в папку и поискала зонт взглядом, но вместо этого заметила худого и нескладного мужчину в насквозь мокром черном плаще, сжимавшего в руке ее улетевшее имущество.       — Этот зонт прилетел мне прямо в спину, — пояснил он, протягивая его Анне. Она раскрыла его над собой и встала, забирая папку.       Голос мужчины напомнил ей чей-то, так он был мягок и красив. Преисполненный томительного очарования, он ласкал ее слух.       — Мне... мне жаль, что так получилось, — она смущенно улыбнулась. — Спасибо, что не дали ему улететь в реку.       Мужчина кивнул и пожал плечами, отходя.       — А вам не мокро? — вдруг выпалила она, поглядев на его сутулую фигуру, опирающуюся на парапет и склонившуюся над водой в каком-то мертвом состоянии. В этом состоянии было что-то одинокое и хорошо знакомое девушке. — Может, оставить его вам?       — Нет, нет... не надо, мадемуазель.       Она пожала плечами и тихо ушла с набережной, направляясь домой.       Анна думала о нем весь вечер.       Сидя в уютной и сухой комнате, она слушала, как за окнами шумит ливень. Девушка нарисовала его в своем альбоме — такого худого, немного смешного, длинноногого и нескладного, но не лишенного изящества. На рисунке он стоял к ней боком, точно так же опершись на мокрый парапет, и печально смотрел вниз на темные воды.       Анна осторожно вывела рядом лишь одно слово.       Одиночество.