Замыкая круг

      Анна избегала прогулок в окрестностях Сены довольно долгое время. Она стыдилась и своего поступка, и своей реакции, но девушка надеялась, что тот мужчина не счел ее абсолютно чокнутой. Ей хотелось бы извиниться перед ним, но только она прекрасно понимала, что ее извинения повлекли бы за собой бесконечные расспросы.       Погода предательски налаживалась, сентябрь закончился, а листья в каждом сквере расцветились в яркие краски. Анна пораженно зарисовывала их яркими пятнами, наконец-то приобретя акварель для этого. Сочетания цветов, неровность и бугристость поверхности каждого листа вдохновляли ее, и девушка восторженно рисовала. Она жила этими теплыми, солнечными и сочными оттенками. Рыжий, красный, желтый, коричневый — всего четыре цвета, но сколько они давали подтонов и как силен был эффект от их сочетаний!       В тот тихий день она сидела в небольшом сквере Людовика XVI, привычно склонившись над плотным листком бумаги, лежащем на специальной доске у нее на коленях, и не давая ходу своим мыслям о постороннем. Нежные солнечные лучи пробирались сквозь тучи, бродившие стайками по небу, и Анна еще ощущала то легкое тепло, что они дарили.       На скамейку с другого конца кто-то сел, тяжело откидываясь на спинку; Анна не подняла головы.       — Боже мой, — шептал подошедший, обращаясь к самому себе, — неужели человек может так петь? Нет, она ангел, ангел!       Он говорил сам с собой, и Анне стало не по себе, и она наконец повернулась, обомлев.       Это был тот самый человек с набережной, только вид у него был какой-то восторженно-растрепанный. Тонкие пальцы в черных перчатках он то сжимал, то разжимал в замок, а вся его поза выражала волнение. Он, казалось, не замечал ее, и девушка встала, чтобы уйти, и уже начала складывать краски, когда он вдруг вскинул голову и посмотрел на нее.       — Судьба сегодня очаровательна со мной, — в его голосе, как всегда мелодичном и приятном, прозвучало искреннее волнение и не менее искренняя радость. — Какая встреча! Мадемуазель, прошу вас, не уходите, мне следовало бы сказать вам пару слов.       Анна опустилась на скамейку, решив дать ему высказаться.       — Вы... вы очень мило поступили, — начал было он, неожиданно неуверенно, и тут же замолчал, будто бы задохнувшись от волнения. Помедлив, он продолжил подрагивающим, как у мальчишки, голосом. — Ваш... ваш подарок, он... Спасибо!       Это "Спасибо!" было каким-то безмерно горячим, точно бы оно долго его мучило, а он не решался его произнести, и это слово горело у него на губах.       — Не стоит благодарности, — уголок губ Анны дернулся, но скорее из вежливости. Ей снова захотелось уйти. — Он вам не особо пригодился, судя по погоде.       — Я... Мне кажется, что мне можно узнать ваше имя, просто понимаете, я догадываюсь, как вам неловко говорить вот так, с незнакомым мужчиной, а я и еще более... — он не кончил, и Анне показалось, что он густо покраснел. Причин его волнения она решительно не понимала, но отчего-то она была уверена, что это не то волнение, которое должно быть у влюбленных, а, значит, ей нечего опасаться.       — Анна Шардон. А вы?       — Называйте меня Эриком. Просто так, без всяких месье и фамилий, если вам несложно.       — Очевидно, вы ждете такого же предложения от меня?       Он фыркнул и, как ей показалось, немного расслабился.       — Я и не смею. Мадемуазель, я... в общем, понимаете, я очень редко говорю с женщинами, да и вообще с людьми, — Анна с интересом смотрела на него, пока не поняла, что и ее испытывающий взгляд смущает его, отчего он вцепляется в свои колени. — Я работаю один, семьи у меня нет, друзей мало, и вы понимаете, у меня очень маленький опыт... опыт общения. Я могу... могу рассчитывать на то, что мы могли бы иногда разговаривать о чем-нибудь, если у вас будет время и желание, и...       Анне стало даже стыдно. Впервые перед ней так робели и давили из себя каждое слово, словно бы боясь, что слова эти будут отвергнуты. Она не могла сказать ему "Нет", как собиралась много раз в своих мыслях, потому что одиночество этого человека захлестнуло ее вновь с головой.       — Конечно, — она выдавила из себя улыбку, но та вышла кривой, — я думаю, что это было бы полезно и вам, и мне. У меня тоже не очень много знакомых в Париже.       — Вы давно приехали? Вы уже бывали в Опере? — отчего-то этот вопрос сразу же попросился ему на язык. — Это первое место в городе, где вам стоит оказаться!       — Я приехала еще в августе, и да, я была один раз, и это место... — Она вспомнила свои ощущения. — Я до сих пор не могу перестать думать о ее красоте. Эти парадные залы, колонны, зеркала, сам зал с его золотыми фигурами... Я не видела места прекраснее. Это самый настоящий дворец.       — И вас совсем не тронули ни музыка, ни актеры? Впрочем, я этому не удивлен, я считаю, что большинство из них уже давно стало бездушными инструментами, но вы знаете, я уверен, что скоро на этой сцене будет блистать новая примадонна... Я слышал ее сегодня. Она ангел. У нее невероятный голос и еще больший талант. Юное, прелестное дитя! Но только не надо слухов и всего того, что любят женщины...       Смущение ушло из его речи полностью, когда он заговорил о новой примадонне и Опере, и Анна улыбнулась. Женским чутьем она ощутила, что Эрику небезразлична молодая певица, и от этого она впервые улыбнулась.       — Я не особо люблю театр. Я не верю в те чувства, что он преподносит. Так не бывает... Герои всегда любят и живут с особой страстью, но, как мне кажется, эта страсть неестественна и нереальна. Вы задумывались о том, насколько в культуре вообще переоценена способность человека чувствовать? Герои умирают от любви, сгорают от желания... но ведь этого же не бывает. Я не верю, что можно так любить и так жить.       Эрик вздохнул.       — Вы не верите в то, что есть любовь, которая сильнее всего на свете? Любовь, похожая на любовь у Данте и Петрарке? Та, что движет солнца и светила?       — Я не верю в то, что эти чувства настолько сильны, — Анна вдруг поняла, что ей уже не некомфортно говорить с ним, напротив, она расслабилась и с интересом вслушивается в то, о чем он говорит. — Я не видела подтверждений всем этим словам в реальности. Ни единого подтверждения.       — Вы не были замужем? Простите, если мой вопрос нескромен, но я хочу понять, отчего вы думаете именно так.       — Мой муж умер, но я не могу сказать, чтобы я любила его так сильно, чтобы сходить с ума по нему. Это была лишь одна потеря, с которой я быстро смирилась.       Лицо ее приобрело жесткое выражение, и она взглянула на часы.       — Мне надо идти, простите. Работа ждет.       — Я обидел вас? — он вскочил на ноги, но Анна стремительно собрала все свои вещи. — Простите, я не хотел задавать вам этот вопрос, я просто... боже мой, не уходите, ведь вы же не появитесь здесь больше, а я вас никогда не найду, и... Неужели я не смогу больше ни с кем поговорить?       Анна вздохнула. Ей стало его жаль.       — Я часто рисую здесь в эти часы. Возможно, мы встретимся. И вы не обидели меня, напротив... Но мне правда надо идти. Извините меня. До свидания, Эрик.       Она решительными шагами пошла к выходу из сквера, не оборачиваясь, когда он окликнул ее.       — Мадам!       Девушка обернулась. Он стоял, прислонившись к дереву, и смотрел на нее.       — До свидания!       Крикнув это, он быстро пошел в сторону противоположного выхода из сквера, а Анна прибавила шагу; щеки ее горели от смущения.