Замыкая круг

      Анна не знала, почему, но только она упрямо приходила каждое утро в сквер, где ее ждал Эрик. Он перестал ее так стесняться и отчаянно путать слова, когда говорил с ней. Она же перестала напрягаться из-за его странноватого внешнего вида, словно бы это перестало иметь значение. Девушка все чаще ловила себя на мысли, что его размышления об опере как о виде искусства, о жизни в целом и других странах увлекают ее. Он говорил всегда много и торопливо, словно бы боялся, что не успеет поведать ей очередную историю, прежде чем она уйдет.       Эрик стремился рассказать ей как можно больше, не касаясь никаких особенных подробностей своей жизни, но иногда словно бы забывался и вставлял слишком личные подробности. Девушка знала из его обрывочных слов, что он родился во Франции, но не в Париже, после путешествовал по миру в качестве архитектора и факира, пока не нашел покой возле Оперы, в строительстве которой принимал непосредственное участие. Эрик обожал оперу всей душой, и, как она поняла из его рассказов, не то писал музыку, не то обучал молодых певиц, не то все это вместе.       Одна его ученица не давала ему покоя. Ее звали Кристиной, и девушка эта, по-видимому, занимала особое место в его жизни. Анна хорошо представляла ее: неожиданно хрупкая под стать самому Эрику, красивая и внешне холодная, она обладала золотыми волосами и восхитительными чувственными синими глазами. Девушка эта была шведкой, и вроде бы она недавно окончила консерваторию. Эрик говорил о ней с нежностью и обожанием, нахваливая ее изящество и плавность ее движений.       — И все-таки вы увидите, как она хороша... Еще немного, и вы все увидите! — Эрик следил за тем, как ее рука выводит контуры часовни напротив них. — Кристина будет блистать, и этого вы не забудете никогда, никогда!       — Вы не говорили о ней полчаса... Так долго, — глаза Анны невольно смеялись, когда она подняла взгляд на Эрика. — Я уже успела забыть, что Кристина — истинное совершенство.       — О, простите, я просто... Вы знаете, я никогда не увлекался так сильно, и мне кажется дикой сама мысль о том, чтобы чувствовать что-либо подобное к женщине, и я схожу с ума, когда...       Анна почти машинально коснулась его плеча, словно бы пытаясь успокоить. Она вдруг с особой остротой почувствовала, как велика вероятность, что эта любовь не будет разделена, что Кристина едва ли сможет ответить взаимностью... Если бы ее, Анну, полюбили так, она бы сбежала куда подальше — но она все еще не верила, что такие чувства не наваждение, что они реальность, а не мираж.       Эрик вздрогнул от ее прикосновения и дернулся назад, точно бы вместо нежной женской руки его плеча коснулось раскаленное железо.       Анна вся покраснела и тоже подалась назад.       — А что она думает о вас, Эрик? Быть может, вы замечали что-нибудь особенное в ее отношении к вам?       Девушка понимала, что мужчина, как всякий влюбленный, придает значение любой мелочи, будь то случайный жест или же чуть более, чем обычно, ласковый тон возлюбленной. Она видела это еще в своем старшем брате, уехавшем в Англию следом за любимой и пропавшим из ее жизни ровно в той мере, чтобы она не переставала получать открытку на Рождество.       — Обо мне? Вряд ли она думает обо мне, — его волнение вдруг словно бы сошло на нет и угасло, как будто бы Анна оборвала своими словами его мысли. — Она просто приходит на уроки, просто работает и уходит, поблагодарив. Она никогда не пытается поговорить со мной, как с человеком, но ведь это нормально, я лишь ее учитель, и ее отпугнет мое желание более тесного общения. Мне довольно лишь того, чтобы видеть ее, слышать ее голос...       Анна тяжело вздохнула.       — Вам предстоит много испытаний, если вы хотите сблизиться с нею...       — Я иногда посылаю ей цветы, — Эрик вдруг снова как-то неестественно зарделся. — Но вряд ли ее это трогает...       — Цветы — это бесполезные веники. На эти деньги многие купили бы еды и были бы правы. Хотя, в ее среде это ведь нормально... так принято, да?       — Вам никто никогда не дарил цветов, — губы Эрика дернулись в усмешке. — Вот и все. Вы только поэтому считаете, что это глупо. Вы осуждаете все то, чего сами не пробовали. Вы просто слишком долго пробыли одни, и вы привыкли думать, что ваше одиночество — это нормально. Но ведь... если человек одинок, это неправильно, ведь даже последние люди на земле заслуживают человеческого тепла... нежности, наконец.       — Эрик, это не так. Вы полны иллюзий о том, что я одинокая и глубоко несчастная женщина, но это не так! Мой муж ухаживал за мной по всем правилам, и у меня есть друзья, любимая работа и...       Она осеклась, вдруг осознав, что не говорила с Мари почти месяц, а других друзей в Париже у нее не было; поняла она и то, что даже девочки ей осточертели с их ежедневными детскими проблемами; ощутила вновь, что муж не любил ее, а она даже не пыталась полюбить...       — Именно поэтому вы сидите здесь со мной каждый день? Ведь не потому, что я вам интересен... нет, это я знаю наверняка, но я говорю с вами, и вам легче в этом чужом для вас городе. Я не сошел с ума, мадам. Я прекрасно вижу одиноких людей, ведь я и сам... не очень наделен вниманием окружающих.       Он криво улыбнулся ей, и Анна тихо вздохнула. Она чувствовала, что он говорит не столько о ней, сколько о себе, что их одиночество одинаково пронзительно, но его вскоре может окончиться, если Кристина обратит на него внимание, а ее неумолимо грозит поглотить ее целиком.       — Если даже вы и правы... Вы всяко ошибаетесь насчет себя. Я ценю то время, которое вы проводите со мной.       Мужчина фыркнул.       — Ваша вежливость достойна уважения, а вот пунктуальность хромает. Вы опаздываете, мадам.       Она ошарашенно посмотрела на часы и поняла, что она не то что не успеет забежать в магазин, но может опоздать за девочками, а этого было никак нельзя допустить. Анна вскочила на ноги.       — До завтра, Эрик! — воскликнула она, хватая сумку со скамейки и быстрым шагом направляясь в сторону выхода из парка.       Анна была абсолютно уверена, что завтра они не вернутся к этому разговору, и этому она была ужасно рада.