Замыкая круг

      Анна проводила с Эриком почти каждый день. Они вместе гуляли по заснеженному городу, и, когда от холода у Анны смешно краснел нос и коченели пальцы, Эрик приглашал ее в кафе и ни разу не разрешал ей заплатить за себя. Они пили горячий чай и снова шли гулять. Иногда они вместе сидели в его квартире с книгами в руках и иногда зачитывали друг другу фрагменты, которые цепляли их, а иногда Эрик читал ей вслух. Мужчина за этот месяц привык к ней, как привыкают к чему-то очень важному и дорогому, и он редко пропадал надолго, а если и делал это, то Анна неизменно находила записку, приходившую с утренней почтой. Он писал свою музыку, и это было единственным, что его отвлекало от общения с ней, и иногда ее это восхищало, а иногда — немного задевало. Они больше не говорили ни о его внешности, ни о париках, но только он перестал вовсе надевать дома парик, и Анна стала замечать, что, если он никуда не идут, то он не очень тщательно наносит грим, иногда оставляя неприкрытыми какие-то рубцы на лице.       Январь подходил к концу, когда Эрик пропал без объяснений. Анна не очень беспокоилась первые несколько дней, но когда его не было уже пятый день, она начала тревожиться. Чтобы отвлечься, она пошла в их любимый сквер, и, несмотря на сильный мороз, она присела и принялась рисовать красногрудого снегиря, что прилетел на ограду. Анна была поглощена своими восковыми мелками, но она не могла не повернуть головы на осторожные шаги по скрипучему снегу.       — Анна! Как я рад вас видеть, — Эрик присел рядом, и Анне почудилось что-то нехорошее в его голосе, но она лишь кинула на него беглый взгляд и вернулась к снегирям. — Я правда скучал.       Он чуть закашлялся, но тут же подавил этот приступ и продолжил говорить как ни в чем не бывало о новостях в Опере и его надежде на новое удачное представление с Кристиной. Однако, не успел он закончить очередное предложение, как попросту согнулся от сильного кашля.       Анна с тревогой обернулась на него, бережно и нежно гладя по спине и сама не зная, зачем это делает.       — Эрик... — начала было она, когда приступ прекратился, и он выпрямился, хрипло и с присвистом дыша. Анна только сейчас заметила шерстяной шарф у него на горле. Не окончив первой фразы и еще раз взглянув на него, она не стала ни о чем спрашивать. — Пойдемте к вам?       Он кивнул, явно стремясь не раскашляться снова, и Анна с огромной быстротой собрала все свои материалы, увлекая его за собой.       — Зачем вы вышли на улицу с таким кашлем? — наконец спросила она. — Вам нужно было отлежаться.       — Я не видел вас слишком долго, — пробормотал он с упрямством ребенка, кашляя в кулак. Анна ничего больше не спрашивала. Она купила несколько вещей, которых точно не было у него дома, но в которых он наверняка нуждался, возле магазинов посылая Эрика вперед, а сама быстро догоняя его после покупки. Девушку тревожила его медленная и шаткая походка.       В доме царил еще больший хаос, чем обычно: пустые чашки выстроились у дивана, на котором появился шерстяной плед, на полу валялись две смятые грязные рубашки.       — Вы ложитесь, я сейчас приду, — она пошла на кухню, где как всегда не было видно никаких следов жизни.       Когда она вышла со свежей чашкой чая, ее ждал сюрприз: Эрик был в черной "маске с бородой"*, но Анна хорошо научилась скрывать недоумение. К тому же, "борода" была короткой, до подбородка, зато Анна наконец видела его лоб целиком. Количество шрамов и небольших морщин на тонкой и сухой желтой коже, заставило ее губы сочувственно дернуться, а его родные тонкие ниточки светлых, почти прозрачных бровей — улыбнуться.       — Мне так дышать легче, — пробормотал он смущенно, усаживаясь на диван в своем вечном черном фраке и ежась от холода. Анна вздохнула и как бы между прочим накинула ему плед на плечи.       — Выпейте вот чаю, я пока на кухне кое-что сделаю, так что можете снять маску, я не буду вам мешать... и смотреть не буду, пейте.       — Я боялся, что вы бросите меня одного, — вдруг прошептал он, принимая у нее чашку. — Анна, не уходите...       Он первый раз назвал ее просто по имени, и произнес Эрик это все с таким волнением, что она невольно положила ему руку на плечо.       — Тогда надо снять маску. Что я там еще не видела, право же.       — У меня нет носа, — произнес он убитым голосом и раскашлялся, едва не расплескав чай. Анна ошарашенно подняла на него взгляд. Она успела встать и теперь собирала и носила на кухню чашки. Отдышавшись, он продолжил. — Совсем. И никогда не было. И верхней губы тоже... тоже почти нет, и на щеке... шрамы.       Анна попыталась скрыть замешательство.       Наверное, это чудовищно омерзительно выглядит!       — Снимите маску, — прошептала она дрожащим голосом; к горлу подступил комок. — Я не испугаюсь.       Он осторожно убрал ее, и Анна, едва взглянув на это, наклонилась за новой чашкой и постаралась подольше не поднимать взгляда. Это было чудовищно. Черный провал вместо носа, почти безгубый рот с мелкими зубами, огромные круги под глазами, что казались утопленными вглубь более обычного, и совершенно желтая кожа, вся изрезанная старыми шрамами.       Анна почувствовала, что ее мутит, и она поспешила отнести кружки на кухню. Она долго стояла, опершись на раковину, и медленно и спокойно дышала, заставляя себя успокоиться.       — У вас чай стынет, — произнесла она, вернувшись и избегая на него смотреть. Анне больше всего хотелось на него надеть обратно маску, но она заставила себя сесть рядом. Мужчина угрюмо сделал несколько глотков. Она чувствовала, что своей заботой задевает его, но девушка только так могла заставить себя не думать о его лице.       — Есть хотите? Могу сварить куриный суп, и я купила несколько булочек.       — Не надо, — Эрик нехотя допил чай и протянул ей кружку. — Правда не надо, спасибо. Мне надеть маску? Я же вижу, что вам противно.       Анна осторожно положила ему руку на лоб и ужаснулась: он просто горел. Мужчина подался вперед к ее руке, чуть прижимаясь к нежной ладони. Это действие заставило ее вздрогнуть, но она не отдернула руку.       — У вас жар, а вы пошли ко мне! На улицу! И как всегда в осеннем плаще... ох, Эрик! Ложитесь, снимайте ботинки, фрак, жилет, шейный платок тоже уберите, он вам не нужен. И перчатки, да, Эрик, их тоже лучше снять. Вашему телу нужен отдых.       — Вам не противно? — он мелко дрожал, дополнительно волнуясь еще и из-за этого, и Анна не выдержала. Она заговорила горячо, но уверенно, хоть и не вполне правдиво.       — Мне немного жутко, но... я привыкну, вот увидите! Сейчас так будет правильно, вот и все. Эрик, мне уже и так было понятно, что вы не шибко обворожительны, так что ничего нового я не узнала. А сейчас не волнуйтесь, и я не буду даже думать о вашем лице. Раздевайтесь и ни о чем не беспокойтесь.       Тошнота при виде его лица сошла на нет, но Анна знала, что в кошмарах она еще будет сталкиваться со страшным человеком, как две капли воды похожим на Эрика. Впрочем, мужчине знать об этом не стоит...       — У вас в доме одеяло есть? Ну хоть в кладовой?       Он кивнул, снова кашляя. Его бил озноб.       — Тогда сейчас принесу. Вы, конечно, из принципа его не искали?       Вопрос остался без ответа, но когда девушка вернулась с найденным одеялом и подушкой (белье она не стала искать; судя по всему, ей помогло чудо найти и это), он лежал под пледом, мелко дрожа. Она подсунула ему подушку и укрыла всего целиком.       — Вы как ребенок, честное слово. Ужасно трудный больной ребенок.       Спустя час, когда в него были влиты и жаропонижающее, и микстура от кашля; когда прохладные уксусные компрессы слегка ослабили жар; когда Эрик, измучившись кашлем, задремал; Анна тихо сидела рядом, гладя его по спине.       Он лежал на животе, повернув голову набок, и она видела половину его лица, но Анна ощущала, что первый страх проходит. Он больше не вызывал панического ужаса и тошнотворного отвращения, и девушка с заботой гувернантки о приболевшем мальчике поправила одеяло.       Она сварила суп, но не рискнула его сразу убирать в холод. Прибралась в комнате. Вернулась к нему и присела рядом, поглядывая на часы.       Эрик дремал возле нее на диване, дыша тяжело и со свистом. Анна подумала, что его болезнь не воспринимается ею как нечто особенное. Для нее это было действительно естественно — дети болели часто, и она практически отработанными движениями делала все эти действия.       Она знала, что то, что она собирается сделать, нехорошо, но при этом она все равно встала и взяла из кармана плаща его ключи. Анна собиралась снять дубликаты с тех, которые помогали пройти к нему через решетку на улице Скриба.       Эрик проснулся за пятнадцать минут до того, как она собралась уходить, проспав около трех часов.       Сразу же раскашлявшись, он сел, поджав ноги под себя и опираясь на спинку дивана.       — Анна, — он смотрел на нее с детской радостью, — так мне не приснилось...       Девушка вздохнула. Она уже поняла, что уйти незаметно не выйдет.       — Я суп сварила, вам надо поесть. Давайте я принесу.       Она вернулась с чашечкой дымящегося куриного супа и протянула ему.       — Я не хочу есть... — начал было он, но Анна не слушала.       — Судя по количеству пустых кружек и чистоте остальной посуды, вы несколько дней питались одним чаем, поэтому сейчас надо поесть, вашему организму нужны силы. Хоть немного.       Она села рядом, не зная, как объяснить ему, что провожать ее не надо.       — Мне надо идти, — наконец произнесла она. — Я сама найду дорогу наверх, но... я возьму ваши ключи, хорошо? Я завтра отдам вам все. Обещаю. Заодно приду и выясню, что вы тут должным образом заботитесь о себе.       — Не уходите, — он уткнулся лбом ей в плечо, отставляя почти пустую кружку. — Я не хочу быть опять один, когда мне так плохо...       — Я приду завтра, — она мягко и нежно погладила его по худому плечу. — Я вам обещаю, обещаю. Но сейчас я обязана идти. До свидания, мой друг, до свидания.       Эрик тяжело вздохнул, когда она встала, и повалился обратно на подушку.       Всю следующую неделю Анна приходила к нему каждый день. Эрик поправлялся медленно, и он был ужасно слаб, поэтому большую часть времени он молча лежал, положив ей голову на колени и слушая ее чтение вслух. Анна практически привыкла к его лицу, и хоть ей было все еще противно к нему прикасаться, она скрывала это настолько умело, что никто, в том числе сам Эрик, не заметил бы ее истинных эмоций. Она понимала теперь всю сложность отношений Эрика с Кристиной. Как он может рассчитывать на взаимность со стороны прекрасной нимфы, имея вид уродливого Пана? Нет, это решительно невозможно...       Она предпочитала и вовсе не задумываться о его вспыльчивом и истеричном характере, о его безумной ревности и собственничестве, о месте его жительства и роде занятий.       Анна не верила, что его старания увенчаются успехом, но Эрик отчего-то не сомневался и даже намекнул ей, что скоро она придет к нему и скоро она полюбит его.       Анне было больно от его веры в это, но еще неожиданнее для себя она обнаружила то, насколько ей по-человечески обидно. У нее возникало ощущение, что Эрик не ценит ее общество и не дорожит ею, но стоило ей об этом подумать, как он касался ее ладони своей ледяной, холодной рукой, от прикосновения которой она нервно вздрагивала, и гладил ее по тыльной стороне кисти, как бы удерживая подле себя.       Самое ужасное было в этом то, что он не любил ее и не был способен полюбить.       Это она знала наверняка.