Замыкая круг

      В Опере произошла катастрофа.       Карлотта пустила жабу, а огромная люстра упала на консьержку, и, естественно, несчастная погибла, но Анну взволновало не это. Она слышала, что Кристина пропала.       Более того, на сей раз она точно знала, кто был виновен в этом исчезновении.       В день перед роковым вечером она встретила Эрика с несколькими цветочными корзинами; вид у него был взволнованный и нетерпеливый. Он поздоровался с Анной странно сухо, будто бы жаждал поскорее избавиться от нее, кратко заметил, что в Опере не верят в его всесильность, но что Кристина будет его этим вечером.       Анна поняла, что он перешел к решительным действиям.       Несколько дней спустя они вновь столкнулись, и Анна поразилась перемене в его обращении с ней. Эрик напоминал ей помешанного: руки тряслись, а при малейшей ее попытке выяснить, что произошло, его начинали сотрясать почти бесконтрольные рыдания, из-за которых он был вынужден останавливаться и переводить дыхание. Глаза горели почти маниакальным огнем.       — Она полюбит Эрика! — самоуверенно говорил он и казался Анне бесконечно жалким со свертками, все внутри которых предназначалось Кристине. — Она останется с ним еще девять дней... Девять дней счастья! Она позволит ему смотреть на нее... О, как она добра! Кристина — сущий ангел, сущий ангел!       — Но... она ведь держит вас за какого-то раба, а не за равного ей человека! А она всего лишь женщина, Эрик, очнитесь!       Он замотал головой.       — Как можете вы это говорить... нет, нет, она святая! А Эрик... он лишь жалкий червь, и его место у ее ног!       — Эрик, перестаньте, вы ведете себя глупо! — Анна вцепилась ему в локоть и заставила посмотреть на себя. — Вы не должны унижаться перед ней...       Он поспешно отвел взгляд покрасневших от слез или усталости глаз. Анна с жалостью смотрела на него, и в это мгновение она почти ненавидела Кристину. Она знала, что девушка вряд ли виновата в том, что Эрик думает о ней, но отчего-то злоба поднималась в ней тяжелой волной.       — Ваша любовь к ней не делает вас счастливым, а убивает! Очнитесь, Эрик! Зачем вам чувство, которое не несет вам света и мира в душе?       — Это все потому, что оно пока невзаимно... Но Кристина будет любить бедного Эрика, будет любить так, как не любила ни одна женщина... даже мать!       — В таком случае, я не женщина для вас?       Анна выпалила это с ноткой злости и ревности, но тут же осеклась. Нет, нет, она не имела в виду ту любовь, которая возникает между мужчиной и женщиной, но любовь матери к ребенку, любовь двух близких друзей... Господи, она ведь не всерьез так думает, это же просто ее оговорка?!       — Причем тут это? Вы же просто... просто человек.       Его затопила холодная и слепая волна боли, и девушка вдруг ощутила, что ей все равно. Нет, нет, пусть он делает что хочет. Она не помешает ему. Ей абсолютно плевать. Они чужие друг другу. Если он не считает ее никем особенным, то отчего она должна беспокоиться о нем? Нет, решительно, он сам выбирает свою судьбу, и она не хочет в это вмешиваться.       — Что же, я... я рада за вас, — прошептала она, сглатывая непрошеные слезы. — Вы ведь получите то, что хотите... рано или поздно.       Анна не смотрела на него, выпустив его локоть.       — Эрик всегда получает то, чего хочет! — он как-то зло хмыкнул и прибавил шагу, а Анна не стала следовать за ним. Ее душили слезы.       Вернувшись домой, она была абсолютно спокойна и весела. После обеда девушка разобрала свои рисунки, сделанные с сентября. Она отложила все те, на которых был изображен Эрик — от самых простых и примитивных набросков из сквера и с набережной до сложных, сделанных во время его болезни и во время их посиделок за чаем в Опере. Он казался ей удивительно родным и живым, и девушка не могла заставить себя выбросить их.       Девушка была уверена, что между ними все кончено.       Она убрала их в чемодан, с которым прибыла в Париж, и устало опустилась на кровать. Анна понимала, что она не забудет его. Вечерами девочки будут заводить его шкатулки, и ей придется вспоминать. Гуляя по Парижу, она будет видеть в каждом прохожем его, и от этого ей будет и страшно и волнительно. Рисуя в каком-либо сквере или на набережной, Анна будет вспоминать о нем и их первых встречах.       Она ненавидела свою сентиментальность.       Девушка рассеянно покрутила подвеску на шее, и ее словно бы обожгло огнем.       Это ведь его подарок! Нет, надо снять...       Замочек не поддавался: пальцы тряслись, и его словно бы заклинило.       Дрогнув, Анна оставила свои попытки и, подойдя к зеркалу, подправила слегка растекшийся макияж.       Никто не узнает о ее глупости и слабости.