до точки

Дома пусто. Так же, как и в белых листах. В окне на коробке. Кухня засранная — посуда в мойке. Крысиный яд в ящике один-право. Холодильник режет взгляд метафорическими мышами на верёвочках. Диппер говорит: — Ноль? — Земля-земля, приём! — рассержено и спрессовано под триста пятьдесят паскаль в ухмылке широкой. Кто-то — имя нераспознанно — шебуршится по шкафчикам, как хозяин. Программы не переписать. За одним неверным символом следует искорёженная цепь, которая и продолжится с ошибкой или сбоем. Минимализируй ущерб и прыгай с кочки на кочку. Перед носом уже кружка. Знакомая подозрительно. Он всегда запрятывал её далеко в шкафы. Сколотая поверху. Внутри чай ароматный, как с лугов воображения. Таких в мире нет. И в бинарной ведь тоже. Это — воздействие на сознание после прыжков реальностей. Подарок? То, что дано неряшливым программистом за небом. И перед глазами снова поля, покрашенные поверху акварельным розовым и голубой пастелью. Там пахнет свежей печатной краской, как в захудалой типографии, и цветы сами собираются в пучки за петлицу-рёбра. И выпадают — в первый раз за несколько лет — от простого: — Слишком много думаешь, умник. Замки ли взломаны? Там был шифр из двойных фигурных и собственной кодировки. Пентагон только нервно мнёт сигареты. Или это просто случайно выцепленная из монолога фраза? Стрелка надежды, не интуиции тянется вправо, которое пряно теплится. Но в висках только глухая тишина после звона кружки об затираннный стол. В его положении не думать можно ли. — Очнись же. Слишком много слов на минуту — в день он выдерживает стойко не больше двенадцати с обрывком, тонущим в повороте ключа. — Я не сплю. — Так ты умеешь говорить? — слова колкие, как пух снежный из-под небес и ломкое ссыпленное стекло, и вместе с тем преувеличенно-домашние. Это невероятно до того, что сам с удовольствием в пустую строчку впечатаешь 200102201020122 и не подавишься. Глотать такую дрянь оказывается даже приятно. Но только вот программа от твоих помышлений и удовольствий диаметром от стянуть пальцами пястье до связать руки за кроватью не заработает. Laugh Or Die Dipper Die Потому что смеяться с жжёным глиняным горлом больно. Не тот уровень мазохизма. — Давай поговорим. Потому что говорить не хочется. Голуби вспоминаются с обглоданными и выстуканными косточками. — Есть ли у меня право на отказ? Хрипы предсмертных надежд воют, скулят одиноко из-под. — У тебя после такого вообще права нет. — Я либерал. На самом деле он никто. Это не так важно пока, но понизу стелет желтовато-зелёная пелена газовая. — Ты суицидник. — Одно другому не мешает? Пустить пыль в глаза. Перевести тему. Когда-то он так умел. Кто-то, кажется, насмехался. Или просто системный сбой. Как жаль, что уже не распутать. И немного жаль того, что пресловутой прогорклой нотки в мыслях не скользит. — Может, и не мешает. Зачем? Вселенная z108. И на Yakennot<#. Тут не по реальностям кросс, по темам. Но воспоминания всё равно сдирают подкожу вместе с верхним слоем эпителия. Не погружаться — звучит новым сегодняшним днём в височной доле. Рецепторы шалят. Как умереть? > Достать и отравиться на глазах человека (нет). > Умереть буридановским ослом. Ветки цикла раскидываются как ножки его сестры — широко, приветливо. Ему только не знать. Но сравнение всё равно оседает, и от него почему-то чуть шумит в глазах. Читать людей — единственное, что он может и от чего страстно желает отказаться. Не Погружаться. Не слышать Щемкий голос. Мысль в разум — как шелковую нитку в ушко отломленное. — Я не хочу больше здесь находиться. — Для этого нужно минимум девять причин. — Почему девять? Ты похож на психотерапевта, набирающего клиентуру необычным способом, но я не подойду. Жать на желтяной треугольник. Жать жать. Но программа сбоями трепещет. — Я фрилансер, а ты, умник, та ещё милашка, знал? На лице липко оседает ржавчина румянца. Со скольки это лицо было бледной тенью прошлого? И почему оно сейчас пытается передать умершие эмоции, Пайнс не знает. Знать как-то и не хочется. — Но странный, — тянет Билл не карамельно, а жжёт парабольный бумажный сахар. — Я всё ещё хочу умереть и в любой момент подсыплю себе крысиного в сахар. Смысла ловить не было. — Считай, что это была маленькая сделка с совестью. И, парень, не хочешь заключить одну? В нутре, под петлицей-диафрагмой, вымораживает интерес. Холодный в своей горячной неожиданности. Не от сделки страшно. Но что-то теплится внутри. Всё уже похоронено в мёртвом снеге, который так приятно глотать. Чувство иррациональности хлещет зимней Калифорнией. До обжига. Что не так с этим парнем? Molodoi chelovek, vi durnoy? А я котик в пакете. Но вы точно идиот, Билл. С вами что-то абсолютно не так. И не то чтобы страшно было быть рядом. Просто… непривычно? Чувствовать злость, тепло, разочарование — и если даже фото в негативе, но оно есть. Пусть за пеленой из мелкого снега, выпотрошенных страниц — но чувствовать уже было в новинку. Всё новое — хорошо забытое старое, и Диппер слегка мыслям кивает. Билл расценивает это как согласие. Всё же это верно. — И какие же условия у нашей сделки, Сайфер? Сахар прыгает на языке, словно натрий в воде, и шипит, раскаляясь, абсолютно так же. Пахнет горелым. — Ты становишься другом мне. Ч т о? Error 508. Error 508. Youzg795 взрывается вдали дробно и звёздно. — А ты? — А я становлюсь другом тебе. Сколько тебе, (не)человек? Пайнс молчит. Это, наверное, то, что так необходимо ему. Он вспоминает о зависимостях. И интуиция тянет так, как Мейбл жвачку — томно, как модель, и чуть прокуренно: У него даже от такой дозы эмоций завтра начнётся абстиненция. Сайфер безнадёжно хитро щерится, когда протягивает ладонь, когда произносит: — Тогда по рукам? Он чувствует накачанным морфием — таким же лёгким и сильно сорокасемихромосомным, готовым после первой ампулы дьяволу отсосать за вторую — когда протягивает руку в ответ.