до точки

Дружба — термин с забытым объяснением. Но Диппер пытается. Честно. Когда Мейбл замечает Сайфера, она растягивает губы осклабисто и мягко. Так по-матерински. Странно видеть её такой. Она говорит тихо и доверительно — ни дать ни взять, психолог: — Вы подружились с Биллом? Правило о двенадцати с половиной словах уже давно не работает, поэтому он не морщится, игнорируя тёмные шумные точки перед глазами от резкого поворота, и говорит как всегда отстранённо: — В каком-то смысле. — Ох, братишка-братишка, давно бы так. Он хороший малый, — ну как мамаша, да. Такие обычно ебутся с каждым соседом, но сына любят, так вот по душам говорят в моменты умиротворения. Сравнение не тает, а только усиливается, и Пайнс принимает социальную навязанную самим же роль. — Я знаю. Вы уже познакомились? Слова, слова льются без особой тягости, как раньше. Как раньше уже не будет ничего, и это приносит с собой свежий морской воздух. Такую лёгкость, когда ты слушаешь любимую группу и сидишь в кухне с чашкой чая, а за окном умирающая осень. И видишь птиц, не замечая черепов с бинарными кольцами. Как обычный человек, можешь вдохнуть дождевой воздух. Это затягивает так сильно, что Диппер не видит — не хочет видеть — конца. Он как радуга — вот, рядом, а ты сделай шаг, и он снова в туманной дали. У-м-и-р-о-т-в-о-р-е-н-и-е. Как давно он этого не чувствовал. С тринадцати? Скорее всего, ему не было так легко с того момента, как на поезде его и Мейбл жизни произошла остановка, и они не пересели на параллельные линии. Кольцо, рвущее глотку, литой ошейник из нулей-единиц, разрывается в клочья. Ему ни капли не жаль. Он отпускает, только забыть не получается. Но всё пройдёт. Это уже не апатия, которая осыпает брызгами отрывочными, простое мирское спокойствие. Мейбл однажды треплет его по волосам после явно бессонной ночи — под глазами мешки такие, что Пайнс высчитывает два в пятой оттенков, а по шее россыпь алых птиц до ключицы — и говорит так, что слова кажутся мягкими стенами в жёлтой больнице напротив: — Знаешь, это так похоже на детские сказки. Билл будто спас тебя из крепости своих же мыслей, — и смеётся так ласково, что оба они улыбаются. Начинается даже шутливая драка. Но потом Диппер долго думает над мыслью — всё так просто до банальности. Сайфер ведь точно принц — такой идеальный, красивый, утончённый. Даже не человеком кажется. Следом приходит странное осознание. То есть оно не странное вовсе, а довольно логичное, но складной ножик слегка вспарывает кишки. У Билла есть свои слабости. Свои демоны. Свои мысли. Он — такой же человек. Абсолютно, совершенно другой. И всё же. Что знает о нём Диппер, не считая имени и фамилии? Только то, что он работает фрилансером, а кем именно, не имеет понятия. Следом приходит ещё одно откровение. Он — Пайнс — ни на что не способен. Сам по себе. Вместе с кем-то из него вылепливается подобие человека с эмоциями своими и более приземлёнными мыслями. А так он ничто. Не смог вычислить характер — и сложил руки на стол, вздыхая так тяжко, что дымкой щемкой схватывает сердце. Но с Сайфером всё же трудно общаться. Он прямой, как единица. Не только в аристократичной осанке, но и словах, мыслях. Он просто так говорит Дипперу: — С тобой даже дружить невозможно, — и ломко щерится, впиваясь своим болезненным цветом радужки в Пайнса. Тот чуть горбится. Оседает всем своим видом. Но Билл легко продолжает, а в показном и заметно-весёлом голосе ничего искреннего и не сквозит: — Ты никому, в общем-то, и не нужен. Диппер ничего не находит из слов, и будь перед ним словарь — всё равно бы молчал. Всё это угнетает его. Он понимает, что его собеседник абсолютно, до последней интонации прав. Зачем он общается с таким, как ты, Диппер? Всего-то условия ржавой сделки. Билл никогда не выполняет свои условия качественно. Мейбл говорила, что он — принц. Но не замечала холодных искр, блестящих, как одинокие звёзды. В момент их знакомства взорвалась одна. Теперь все они падают под ноги. Каждая звенит в своей тональности, и когда внизу чёрные дыры, оказывается, что все звучат в гнусно-затхлый унисон. Море за тонким кухонным окном едва трепещет. Как перед бурями. Сайфер — обычный человек, каких на Земле семь с половиной миллиардов. Он — всего лишь лживый эгоист. По-другому не бывает. И Пайнс знал, на что идёт, когда тянул руку к другой, и то, что он был под пьянящими эмоциями — всецело его вина. — Эй, цацка, выглядишь, будто переосмысливаешь свою жизнь. Все эмоции на вес франция. Сдерживать их не хочется. Только больше, так, чтобы выкрутило запястья неестественно сильно. Чтобы стянуло от возмущения горло или развязало язык пойлом в буром стекле с гордым названием. — А может так и есть. — Неужели тебе за твоё существование подобного не говорили? Или умом не дошёл? Диппер кипит, и кровь возбуждённо бурлит в горле, когда он вычерченно произносит, как по линейке ведёт: — 1101000010111000110100001011010011010000101110000010000011010000101111011101000010110000110100011000010111010001100000111101000010111001* Смотреть на исказившееся в непонимании лицо Билла — как съедать сухой несквик. В целом жизнь бьётся размеренно, как сердце, и тахикардии нет и в помине. Затишья перед бурей всегда пахнут вымерзшей солью. Волны слишком тихие, и светлые облака едва колышутся, закрывая искрящее солнце. С Сайфером всегда так. По-новому. И одновременно не так ярко, чтобы венозная выпарилась из-под тонкой кожи. И забывается, что это так, мимолётное — привыкаешь к этому состоянию так же быстро, как к одиночеству. Встречи назначаются в любое время и на любое количество часов. Но никогда не у Сайфера. Он не оправдывается — бросает кривую и болезненно-изломанную улыбку, такую, что хочется погладить и дать яда, чтобы не мучился. Он не смахивает на ту ещё сволочь, а вот на карамельного мальчика, затраханного жизнью во все дыры — вполне. И невольно Пайнс задумывается — кому это всё нужно больше. Ему было хорошо и до того, когда он встретил костлявых голубей на крыше, снящихся ему постоянно. Они вертят черепами и курлыкают. Кажется, молят о том, чтобы им наконец-то свернули шеи. А глазницы у них человеческие — живые-живые. Сайферовские. С болезненной радужкой. — Знаешь, Билл. Кем ты работаешь, если быть точнее? — А тебе-то какое дело, цацка? Он никогда не говорит о себе много. Глухое разочарование не такое сильное, чтобы выпытывать ответы. Билл никогда не показывает того, чего не хочет. Диппер — как на протянутой ладони. Спектакль, в котором актёрам спешно поменяли роли, да и только. Крысиный яд, наверное, стоит выпить им обоим. Чтобы наверняка. Билл похож на статую. Выверенный по идеальным пропорциям. И такой ненастоящий. Холодный. Посмотришь издалека — произведение искусства. Но на самом деле мрамор давным-давно выгнил. Потому что не мрамор. Плоть. Он весь идеальный и неправильный. Не человек, а потрясающее, обходящее по красоте, но подобие. В его модели поведения есть неогибаемый сбой. Должен был быть — Аристократичный высокомерный гордый невероятный мерзавец. Но только вот это всё осталось оболочкой из извести. Внутри трухло. Которое называется Изломанный зажравшийся больной ублюдок. И такие контрасты даже с заевшим солнцем треугольным Диппер может увидеть. Веет морским прохладным бризом. И, кажется, тучи сгущаются в тухлые слова, спрятанные за тонким мрамором. — Знаешь, Диппер, — голос словно через старое радио, задумчивый и сквозь пронизанный неизъяснимой тоской, — Калифорния так красива. — Я никогда не видел в ней ничего, кроме клетки для сознания. — Это, наверное, уже не штат, а вселенная. Звук Сайфера ломкий, как оторванные ветки в сухую осень. Он ссыпается в слова-предложения легко и немного отрывисто. Пайнс, как Кай из рассказов, что нашёптывала им на ночь мать, собирает жухлые палки в скомканные слова. — Всё вместе. — Но свобода от этого разве не наложит обязанностей ещё больше? В какие буквы должны собираться старые ветви, Диппер не знает. Где-то на периферии море захлёбывается волнистыми рыданиями и протяжным ветром.