до точки

Чувства, как и этот мир, пахнут сыпчатой мёрзлой солью, металлическими брюхами белуг на льдах, выжженым баренцевым. Осень кажется райским плодом, который неделю пролежал на столе. Воздух весь вязкий и с характерной оддушиной. Раньше Диппер никогда не замечал, и сейчас, как ни прискорбно осознавать, он это понимает. Эволюция хороша далеко не всегда. Пайнс никогда не был везунчиком. И если бы выпала случайному человеку путёвка на Марс в один конец, или лучше на расстрел. То это был бы он. Потому что видеть мёртвый груз, неповторимую болезненность в изломах еденькой улыбки — шанс один на семь с половиной миллиардов — это ты, Диппер, влип. Бесповоротно. Помнить: яд в ящике один-право. Замки на крыше не снять уже. Осень метёт так по-октябрьски, листьями уже почти иссушёнными, вялыми. Всё вокруг преет, и, кажется, собирается дождь. Его дом теряется в кронах сизых веток. А в правой ладони плавится цезий. Сайфер весь такой тёплый, как будто у него лихорадка, и свой жар он излучает, как Солнце. Все тянутся, и только глупый рассудительный мальчик думает о том, как бы не сгореть. Мысль о том, что это неизбежно, он приминает куда подальше, к самому дну. На улице светит ярко, так умирающе-тепло. — Билл. — Пятнадцать миллионов лет как. — Кем ты работаешь? — Калифорния так красива. — Ты пишешь? — А Атлантический океан бьётся так далеко. — Музыка? — И самое сокровенное там — не сундуки. Затонувшие люди-корабли. — Художник? — Глупый мальчишка, это было так легко. Кормы кораблей врезаются издробленными берцовыми, выпирают из узкого зрачка. Прямо на топлёное в молочных созвездиях золото. Так сияют далёкие галактики, где твоего Солнца не существует. Потому что оно уже мертво. Сдетонировало тогда, когда ты пересел от сестры на параллельный поезд. Чтобы встретить кого-то другого. Западные берега хранят тысячи лживых обещаний о вечной любви. Pacific Ocean. Патетика, да и только. А млечный путь в его глазах погребён под пепельным морем. Баренцевым и таким искошенным, выжженным, подтаявшим. Центральное разноцветие на греческом. Heterochromia. Взгляд потупи, как монашка перед причастием. — Куда мы идём? — Знаешь, малой, это тринадцатый штат, в котором я побывал. И он был бы красивее без тебя. — Клетка эстетична, пока в ней нет разложившегося тела. — Пока ты не по ту сторону. И не то что бы кто-то против. Мир в любом случае ребристый. Дождь приходит неожиданно, рвано. Пайнс бы подумал о той самой бинарной. Это так. Привычка. Смысл жить. Но он не видит того, что enter enter не трогается кем-то уже месяц. Соль характерно трещит, но её только никто не нагревает. Билл тащит Диппера в какую-то дешёвую кафешку. Кофе там отвратительный. Сайфер — блистающий-великолепный. Пряди липнут к лицу неприятно. Билл с ухмылкой трясёт головой, что, кажется, слышен переломленный хруст, и капли попадают на стол. — Идиот. Он достаёт телефон. Таким движением вскрывают последнюю карту, как в дураке. Знает, что выиграет, но играли-то они на проигрыш. Honor золотистый. Официантка приносит ещё один дряннной кофе, даже не разберёшь его вид. Никто и не умеет. Билл показно переворачивает экран и взглядом скользит по Пайнсу. Он никогда не был ценителем искусства. Произведениями это было не назвать. Картины были уродливыми. Люди, красивые, идеальные даже, терялись в шумистых синусоидах, и цветах, и помехах. Чёрный и блёклый жёлтый, почти до серого. Гибкие контуры изломаны, будто кости вспороты. Смотрится эстетично, но так отвратительно. Мраморные статуи с выгнившим нутром. Грязно грязно грязно. Как Сайфер. Как solem. Обоссанный снег. Примёрзнуть к столбу. — Это уродливо. Красиво. — Знаю, малец, знаю. Обижаться на прозвища глупо. Получишь ещё более извращённое. Пшик пшик эмоций в венку. На вес франция. Морфий дороже. — Я тебе не малец. — Малец ты. Кто, если не как? Не видеть. Не слышать. Не говорить. Океан морской тихо воет, так, что перепонки крошатся. Чайки крутятся, раскидывая перерезающие небо крылья, кричат пронзительно и сине. Где-то над баренцевым. Где-то под петлицей-грудиной. Где-то над обломанными кормами. Или под. Или над. Или под. Или. И. Какая к чёрту разница. Если рядом сидит Билл. Undoubtfully. Северный восток. — Либерал. — Ничто. — Человек. — Ничто. — Ничто? — Верно. Дождь мнёт тонкое стёкло. Официантки трут гнутые стекляшки тоже. Хочется в свою комнату. Северо-восток. Сизую с голубым. Солнечная радужка прожигает его до иссушённого скелета. И всё равно холодно. Пахнет железистым и бурым. Вспоротые брюхатые белуги, которые не успели затеряться в воде до бури. Се ве ро во с ток. Промёрзший студенистой солью лёд. И белое прожженое солнце. Само сгорело под отражением лучей. Одинокое и висящее на одном подточенном упрямстве. — Каков срок нашей сделки, Сайфер? Навсегда. До смерти одного. До того, как ты порежешь нас. До того, как мы спрыгнем с железных палок. До того, как я разолью нам чай, размешанный неправильно. So naive kind. До того, как иллюзорный дым не осядет. — Не знаю. Пока я не захочу? Всё идёт по плану. Всё по блядскому плану. Конечно же. Да. Спокойствие храни. — И всё же, Пайнс, ты такой скучный. Ску-у-учный, — тянет Билл, когда дождь смыл с города душную пелену. — Не то, в чём ты нуждаешься разве? — Потребности неограниченны. — Но ты смотришь на мир через решётку. — По другую сторону от тебя. Что и требовалось доказать. Вода подначивает каменную основу. Диппер чувствует опору под ногами. Правда чувствует. Кап кап кап. Кап кап кап. Кап кап кап. Есть такая пытка. Ты — Диппер Пайнс, запертый в себе. Тут темно и неуютно. Потом запускают Сайфера. И ты сходишь с ума от болезного счастья. А потом солнце меркнет. Извините, оно меркнет только для тебя. Ты разгадываешь мотивы. Правда, жестоко? Слушай дальше. «Читать продолжение в сообществе …» Заебало такое. Но всё согласно плану. Индивидуальная казнь для того, кто её полностью заслужил. И нет. Умрут двое. There are no independence, darling. You should die right now. Пока ещё есть выбор. Пока не так больно. Пока ещё жив морально. Пока можешь собирать пучками цветы и вдевать в петлицы. Пока не видишь, сколько там до end. Пока есть рядом тот, кто способен нажать enter. Даже если знаешь, что не нажмёт. Так легче. Плывём к Тихому через Баренцево. Собираем себя, ломая парные кости в ногах. Разрываем титановые ошейники, надевая в семьдесят три раза более тяжёлые. С половиной. Ключ утонул. Убийца — главный герой. Приятного просмотра. Потому что ты не потрахаться сюда пришёл. Как будто кого-то волнуют твои планы, надежда. Мечты. Как будто Билла Сайфера волнуешь ты. Ему не нужно одиночества. Ему не нужен Диппер Пайнс. Какая ересь. Посмеяться и лечь обратно в гроб. Холодно. Билл делится своим жаром так, будто сам отчаянно хочет умереть. Мрамор трескается от небрежного обращения. Калифорния не знает уродства. Никогда не видела внутреннюю себя в зеркале. И пусть заглянет. В свои нищенские улочки. В комнаты на северо-востоке. В деревне бог живёт. Только он умер. Есть там только Диппер. Уёбищно. Как хорошо, что зеркала показывают только то, что видят солнечные лучи. Сайфер всё же слишком бледный для солнца. Затраханный карамельный мальчик. Треснувшая статуэтка. Держите демонов на короткой цепи. Как ящик пандоры. Ломкая эмаль начинает осыпаться. Господи, дай ему билет на сломанный самолёт. Им двоим лучше. Чтобы трупы замёрзли в ледяных морях. Не нашли чтобы. Поплакали. Посмеялись. Позабыли. Не ходили на заросшие из грудины могилы. Но есть билет в кармане. Один. На поезд. И по вектору, в сумме с самолётным дающем нуль.