In The Cold Light Of Morning

Nobody thinks what I think, Nobody dreams when they blink Think things on the brink of blasphemy (I’m my own shrink) Think things are after me, my catastrophe I’m a kitchen sink, You don’t know what that means Because a kitchen sink to you Is not a kitchen sink to me, OK friend?*

      Затянутое плотными серыми тучами небо тяжелым комком навалилось на утренний город, нагоняя еще большую тоску, если это вообще возможно. Мне казалось, все вокруг состоит из непонятной темной субстанции. Прикоснись к любому предмету — растечется мутными струйками и исчезнет. Это чувство, когда все заполнено тревогой и реальность замирает, превращаясь в статичные бесцветные декорации.       «Что мне делать?» — единственный вопрос, прокручивающийся, словно на репите, в моей несчастной голове на разные лады. Он то вспыхивает зеленым цветом надежды, то превращается в кусок окровавленной плоти. У меня больные ассоциации, я знаю.       Я не стал ничего выяснять ночью, уснув сразу после злополучного сообщения, но сон был тревожным. Мне чудилось, что я все время бегу, выбиваясь из сил, но даже не имею представления куда и зачем. Не мог уловить что-то дорогое и важное, небрежно оставляющее меня, и погоня была просто бессмысленной. Встряхнув головой, отгоняю кошмар.       Принять душ, приготовить завтрак, сварить кофе — привычные действия приносят кратковременное облегчение, но мне пора будить Тарьяй. Осознание предстоящего тормозит меня. Я не хочу ссор, окей? Стою, как придурок, посреди кухни, не зная, как оттянуть момент. Тут заходит Ти, он обнимает со спины, утыкаясь мне в шею, как будто не было этой ужасной недели. — Доброе утро, — шепчет мой малыш, и внутри меня зажигаются тысячи Солнц. Я улыбаюсь, словно безумный, и чувствую, что он тоже. Все сомнения и вопросы стремительно прячутся на задворки сознания, становясь чем-то не принадлежащим мне. — Доброе, — выдыхаю, разворачиваясь и утягивая парня в долгий чувственный поцелуй. — Хорошо спал? — Да, — кивает Ти и тут же бросается к столу. — Я чертовски голоден!       Завтрак проходит мирно, как обычно у нас это бывало, — беспечные шутки переплетаются с многозначительными взглядами, которые всегда важнее слов. Не составляет труда понять, что скрывается за каждым пристальным или робким, похотливым или отчужденным. Я вновь могу играться с чувствами, что переливаются и смешиваются в сияющих глазах напротив. Вот Тарьяй немного наклоняет голову, прищуриваясь, и тут же радужка цвета последних зеленых листьев резко темнеет, окрашиваясь в прекрасный антрацитовый. Значит, смущен. Чем же, мой любимый? — Какие планы у нас на вечер? — мурлычу в предвкушении ответа.       Выражение лица Ти резко меняется на пугливое, а сам он заметно напрягается, его голос будит в груди ревнивого зверя. — Мне нужно побыть с мамой сегодня. — Кому ты врешь?! Мне, маме, Румену? — я злюсь и последнее имя практически выкрикиваю. Сердце слишком сильно колотится, разгоняя ярость по венам с невероятной скоростью. Вскакиваю со стула, и тот падает с таким грохотом, что Сандвик вздрагивает, но приходит в себя — его напускная затравленность пропадает. — Как ты смеешь? — вот парень уже сам на ногах, зло смотрит на меня, упрямо задрав подбородок. Мир вокруг перестает существовать. Кто-то запустил необратимую реакцию, и серая субстанция все-таки растеклась, не оставив ни единого намека на четкие контуры, которые позволили бы хоть как-то задержаться и не погрязнуть в отвратительное скандале, стремительно набирающем обороты. — Я видел последнее сообщение твоего дружка! Ты ведь так и не сказал матери про меня? — Ты шарился в моем телефоне?! — Тарьяй шипит, как змея, заставляя меня ухмыльнуться не к месту и сбавить тон. — Твою мать, не переводи тему! Стыдишься меня?       Я попал в точку. Плечи Тарьяй поникли, он опустил голову и больше не собирался так рьяно отрицать очевидное. — Мама против тебя, — Ти медлит. Заметно, что он взвешивает каждое свое слово. — Она считает тебя ненадежным, импульсивным… — Ммм, как интересно! И вместо того, чтобы отстоять свою точку зрения и наши отношения, ты закрываешь глаза, как маленькое дитя, и врешь?! — Но я думаю также… Ты импульсивен и гневлив! У тебя куча вредных привычек, и курение — не самая ужасная. — Все сказал? — на удивление, голос даже не дрожит. Я спокоен внешне, а внутри уже разодран на части. Он оторопело кивает, и я продолжаю. — У тебя недостатков дохуя и больше, но любому, кто посмеет сказать про тебя что-то хоть чуточку нелестное, я готов набить морду. Я принимаю тебя со всем дерьмом и продолжаю любить. Знаешь почему?! Потому что это ебаная безусловная любовь. Хотя… О чем это я?! Юношеский максимализм и эта штука — вещи несовместимые!       Здорово, просто здорово. Это наша первая серьезная ссора. Тарьяй оседает на пол, закрывая лицо руками, но я не буду его утешать. Покидаю кухню, на ходу переодеваюсь и выхожу из дома. К черту все!

Are you searching for purpose? Then write something, yeah it might be worthless Then paint something then, it might be wordless Pointless curses, nonsense verses, You’ll see purpose start to surface No one else is dealing with your demons Meaning maybe defeating them Could be the beginning of your meaning, friend.

      Холодный ветер противно проходится по лицу — морщусь. Он приносит воспоминания, от которых хотел бы избавиться навсегда. Как искажается лицо Ады, когда я говорю, что буду играть биполярного бисексуала. Как она орет и швыряет свою фарфоровую кружку в меня, когда сообщаю о решении расстаться, потому что влюблен в своего партнера по съемкам. Как мама сочувственно гладит меня по голове, когда Тарьяй игнорирует меня. Как по началу косо смотрят мои многочисленные родственники, потому что им нравилась Ада и они не воспринимали всерьез мою ориентацию. Моего первого парня они окрестили «игрой гормонов» и «поиском себя», не более. А тут им пришлось смириться, что не всем далось легко. От всего этого меня мутит.       Знаю, мне не стоило кричать на Сандвика, но почему бы ему не сказать сразу, как есть? Зачем он постоянно лжет и скрывается? Есть ли еще какая-то причина? Меня изматывают эти качели.       За этими мыслями не замечаю, как подхожу к Ett Bord, хотя мне сегодня туда не надо. У меня чертова фотосессия, на которую я хотел прийти с малышом, чтобы он меня поддержал и ко мне не пристала Леа. Но похоже, мне придется терпеть ее обнимашки и поцелуйчики.

***

      Честно, если меня спросить, как прошла фотосессия, вряд ли смогу описать даже порядок действий. Пришел, с кем-то говорю, кому-то улыбаюсь, переодеваюсь, Леа на моих коленях, кто-то это сфотографировал. Зачем? Меня благодарят за хорошую работу. Серьезно? Мне не по себе: очень сильно тошнит и болит голова. Майер верещит в ухо про какую-то вечеринку, неловко соглашаюсь и наспех со всеми прощаюсь. Я просто хочу домой. За пару кварталов от него меня выворачивает прямо на асфальт. Стою и блюю, а люди проходят мимо. Кто-то выкрикнул, что я ебаная пьянь. Похуй. Лишь бы скорее оказаться в квартире. Стыдно признать, но надеюсь, что Тарьяй уже свалил. Не потому что не хочу его видеть, наоборот, совсем наоборот. Но сейчас слишком хреново, чтобы продолжать выяснять отношения.

Go away. Go away. Go away. Go away. Leave me alone. Leave me alone. Leave me alone. Leave me alone. Leave me alone. Leave me alone. Leave me alone.

      Свет не горит ни в одной из комнат, кажется, мои ожидания подтвердились, только от этого еще хуже. Каждое движение причиняет немыслимую боль, как будто по мне проехался грузовик. В ванной меня снова рвет. Умываюсь. Прохладная вода немного помогает расслабиться, но как только выключаю ее действительность обрушивается с новой силой, и я слышу какой-то всхлип. Галлюцинации? Звук повторяется, он доносится с кухни. На полу, около стола, сидит Ти в той же позе, как я оставил его утром, вертит в руках почти пустую бутылку виски — мою вчерашнюю подругу. Он сидит и плачет, пытаясь сдерживаться из-за моего прихода, но одинокие всхлипы-стоны прорываются сквозь все его усилия. — Хенке, — так жалобно и тихо, словно он не внезапно возмужавший подросток, а маленький котенок. Так пристыженно, что вся моя злость летит к чертям. Я буквально падаю рядом с ним на колени, притягивая к себе и целуя его прекрасное заплаканное лицо. — Прости меня! Я таааак… запутался… — он хнычет, хватаясь за меня и прижимаясь всем телом. Он дрожит. — Тише, тише, детка, — поглаживаю его по голове, поднимаю и несу на кровать. — Тебе нужно поспать. Все будет хорошо.       Я успокаиваю его, пока укладываю, поправляю сбившееся одеяло, только сам себе не верю. Пора признать, что все пошло по пизде и черт знает, как все исправить. Раздевшись, ложусь с малышом. Пока не раздается мирное сопение, продолжаю твердить, что все наладится, но… Кто бы твердил это мне?

Go away. Go away. Go away. Go away. Leave me alone. Leave me alone. Leave me alone. Leave me alone.

Leave me alone. Don’t leave me alone.