In The Cold Light Of Morning

Hurry, hurry, 'cause every night’s a worry I’ve been alone too long.*

      Сейчас ночь, но я не хочу спать. Лежу на кровати, а рядом сопит Тарьяй, но не хочу его обнимать. Приступ мигрени пошел на спад, но не хочу шевелиться. Я ничего не хочу, потому что не знаю, к чему приведет даже незначительное движение, как будто доверенный мне стеклянный шар оказался разбитым изначально, сохранившим лишь видимую целостность, и нет такого правильного решения, которое позволило бы избавиться от этой ноши, не разрушив ее. Это напоминает омерзительный саспенс, в котором выжившие равняются проигравшим, а счастливы лишь мертвецы.       Смерть — единственное, в чем я уверен. Именно она создает хоть какую-то стабильность в противовес жизни, которая подобна урагану, и ты не можешь знать, чей дом она разрушит следующим. Меня всегда обнадеживало, что конец предрешен, хотя многие люди страшатся. Они начинают бояться в тот момент, когда осознают, что умрут не только их близкие, но и они сами, то есть лет в 7. Почти всех охватывает неподдельный ужас такой силы, что им приходится бежать к маме, папе или любому взрослому, который, как они думают, успокоит их. Но это невозможно, потому что с возрастом страх никуда не уходит. Я осознал это совсем недавно, когда вспомнил, что у меня такого не было. Я никогда не боялся смерти.

Mary’s caring but always says the right things She’s been away too long

      Приглушенная тканью короткая вибрация телефона вырывает из размышлений. from Ulrikke (00:46): «Хай! надеюсь, не разбудила? в среду нужно собраться — записать обращение для шведской премии. в 16.00 у Лизы. не опаздывайте! ;)»       Меня удивляет не столько текст сообщения, ведь я уже успел забыть и о девушке, и о сериале, сколько время: еще нет и часа ночи. Честно, я думал, что скоро рассвет. Аккуратно высвобождаю руку из-под головы Ти и плетусь на кухню, по пути придумывая правдоподобную причину, чтобы никуда не идти. Не опаздывайте! Слова неоновым красным пульсируют перед глазами — все знают, что мы с Тарьяй вместе. Но вместе ли мы? to Ulrikke (00:58): «привет, постараемся)»       Да, я не смог додуматься ни до чего более-менее приличного. Все-таки мое состояние сказывается на мозговой деятельности. Слабак. Именно так себя ощущаю — слабым и беспомощным. Только теперь доходит, что вчерашний сон слишком хорошо отражает действительность: от меня точно ускользает важный кусок пазла, а без него не увидеть полную картину происходящего. Единственный человек, который может хоть что-то прояснить, явно не хочет этого делать. Он может припереться вечером непонятно откуда, и я не устрою даже показательных разборок. Может проебать все на свете, напиваясь на кухне, а я просто уложу его спать. Твою ж мать, во что я превратился? Жалкое подобие прежнего Хенрика Холма: почти не ем, плохо сплю. Кстати, неплохо было бы поспать хоть несколько часов, но вряд ли удастся, поэтому стоит найти занятие до утра.

***

      Утро не приносит ничего, кроме тишины и разочарования: Тарьяй не разговаривает со мной. Угрюмо сидит, пока готовлю нам завтрак, пока лениво тыкаю омлет вилкой не в силах съесть ни кусочка, пока мою посуду и выбрасываю остывшую еду. Он следит за каждым моим движением, не скрывая непонятного мне удивления, смешанного с презрением. — Ты спал сегодня? — его вопрос кажется странным. — Нет. — Почему ты не ешь? — Не хочу. Что за допр… — Ты опять?! — он прерывает меня на полуслове пронзительным шепотом. — Опять взялся за это дерьмо, Хенрик? Ты же знаешь, что я не буду это терпеть!       Так вот в чем дело! Незадолго до съемок в сериале я плотно подсел на амфетамины. В один из не очень прекрасных дней Ульрикке заметила мое необычное состояние, то есть догадываться она начала сразу, но высказаться решила недели через две. Именно она помогла осознать, какую херню творил тогда. Она же и контролировала меня после того, как я завязал. Мы договорились, что это останется между нами, но сам рассказал Ти, чтобы он лучше понимал с кем связывается. Я не мог представить, что он будет использовать это как повод поругаться. — Прекрати, — звук, словно яд. Не думал, что так разозлюсь. — Ни за что я не взялся! Какого хрена? — Не верится! Ты не спишь, не ешь, вечно в каком-то возбужденном состоянии! Или я что-то упустил?! — Может, если бы ты ночевал дома и вел себя нормально, то ничего бы не упустил? — запрещенный прием. — Давай, поройся в рюкзаке, обшарь квартиру! Это же стоит того?!       Неожиданно Тарьяй проносится в коридор, хватает мой рюкзак и бесцеремонно вытряхивает все содержимое на пол. Он реально проверяет каждый чертов карман! Как мы докатились до этого? — Ты закончил? — спокойно спрашиваю, когда в последнем отделении ничего не обнаруживает. — Теперь собери все обратно — мне пора на работу.       Выхожу из дома, не удосужившись попрощаться. Смысл? По пути вспоминаю, что забыл передать Сандвику приглашение Ульрикке. Переслав сообщение, получаю в ответ: «Ок». Немногословно. На хуй, Сандвик, на хуй! Кажется, я сказал это вслух.       Улицы пустынны, что типично для воскресенья. Я иду, стараясь разбить как можно больше льда на замерзших лужах, чтобы хоть как-то себя развлечь. Воздух, не успевший потерять свою свежесть, царапает легкие, обрекая на мучения, если продолжу тащиться пешком. Мои мысли — обрывочны, словно кто-то порезал их на лоскуты. Не могу сосредоточиться абсолютно. — Привет, милый! Ты рано, — мама дарит свою прекрасную улыбку. Отвечая ей, знаю, что у меня такая же. — Привет! Раньше пришел — раньше ушел. Можно? — Конечно, — смеется она. — Как фотосессия? Как Тарьяй? — Все хорошо, — мне не нравятся её вопросы, но стараюсь не грубить и побыстрее скрыться в подсобке.

***

      Все дни до среды проходят по одному расписанию: я готовлю завтрак, отправляю Ти в школу, ухожу в ресторан, работаю, возвращаюсь к ужину, мы смотрим какую-то поебень по телеку и спим. Как надоевшие друг другу супруги, мы почти не разговариваем, мало целуемся и не занимаемся любовью. Но это не самое страшное! Я действительно испугался, когда понял, что не в силах ничего изменить. Пытаясь поговорить, раздражал. Пробуя обнять, нарывался на отчужденность. Одному ничего не исправить.

Kisses with memories but I am here to punish For fear for grace would fall I’m hell-bent, torment, now I know what God meant Hello death, my old friend

      Ровно в 16.00 я сижу на удобном диване в гостиной Лизы. Хозяйка суетится, дозваниваясь до Йозефин, Юлие высказывает последние пожелания на счет наших реплик, Иман и Ульрикке обсуждают что-то так эмоционально, как будто не виделись год, Марлон издевается над распечатанными фото Карла и Ины, сворачивая их в трубочки и смотря в них, словно капитан очень дальнего плавания, Тарьяй… А его нет. Никто, даже Андем, не переживает по этому поводу, кроме меня. Раз десять порывался позвонить ему, но сразу же ощущал себя дебильным сталкером — неудачником и прятал телефон обратно в карман.       Он пришел спустя целую вечность, то есть минут семь, только не один, а в сопровождении черноволосого парня крепкого телосложения, и это больше напоминало конвой, нежели дружескую поддержку. Румен мне определенно не нравился. Он холодно поприветствовал всех и отправился на кухню, бросив что-то типа: «не буду мешать», и я сразу забыл о нем, переключая внимание на Тарьяй. С его приходом все оживились: каждая норовила обнять Ти и чмокнуть в щеку. Что ж, я подожду. Девушки никак не могли перестать тискать моего малыша, но когда он очутился рядом со мной на диване, Лиза тут же втиснулась между нами, объясняя, что фанаты сойдут с ума, если будем сидеть вместе. Что ж, я подожду еще.       Запись благодарностей заняла почти час, потому что пришлось переснимать два раза из-за Сандвика, который был совершенно не собран и путался в десятке слов. Я не понимал, что с ним! В смысле: это же Ти, который всегда ответственно подходит к работе, да и вообще к жизни, а сейчас он больше походил на растерянного ребенка, как будто оказался здесь случайно и мечтает скорее уйти.       Наконец, съемка заканчивается, и я могу поговорить с Сандвиком. Не очень правильно, но задерживаю его прямо на диване, останавливая требовательным захватом тонкого запястья. — Тарьяй! Нам нужно поговорить, — шепот мой звучит, словно неуверенный вопрос. А что вы хотели от человека, который вторую неделю живет, как на гребаной карусели? — Не сейчас! — я вижу злость в глазах, но на что? Что задержал его? Что дотронулся? Что, блять, опять не так?! — Ребят! Простите, что отвлекаю, — Марлон. Рад ему, как никогда. — В пятницу пре-пати у меня. Леа говорила тебе, — кивает в мою сторону, и я уже не особенно счастлив, что он нас прервал. — Подходите к семи, а потом можем двинуть к Давиду. Там будет каст и некоторые из Ниссена, принято? — Мы придем! — отвечает Тарьяй с неожиданным энтузиазмом и обворожительно улыбается, пока парень не кивает и не отходит. — Леа, наркотики! Как же ты меня заебал, Хенрик Холм! — это уже мне, но не успеваю среагировать, как малыш подрывается с места, окрикивая на ходу Румена. Они уходят вместе. — Хенке, что произошло? — тон Ульрикке казался бы излишне сочувствующим, если не знать, что знает она. — Я в таком дерьме, хорошая моя! — не в силах объяснить лучше, утыкаюсь девушке в плечо и чуть не плачу. — Эй, ты сильный мальчик, — говорит она, и я пытаюсь усмехнуться, но звук почему-то похож на всхлип, и объятия блондинки становятся теснее. — Ну-ну! Давай прогуляемся, и ты все мне расскажешь?

And it’s little boxes all made into houses That’s where they sleep, my friend

      Мы гуляем по вечернему Осло, который, несмотря на довольно холодную погоду, заполнен снующими людьми. Все они куда-то спешат, а вот нам — некуда. Ульрикке окончательно замерзает часа через два бесцельного шатания и тупых шуточек и предлагает зайти в какой-нибудь бар. Я соглашаюсь, и мы тут же сворачиваем к ближайшему зданию, в котором, по счастливой случайности, оказывается вполне сносное заведение. — А теперь рассказывай, что случилось у тебя с Ти, — спрашивает девушка после того, как я выпил первый бокал пива, которое не особо люблю, но приличного вина здесь не оказалось. — Что… — хотел отшутиться, но по взгляду напротив понимаю, что не стоит. — Сандвик последнее время странный и какой-то подозрительный: ревнует к Лее, ищет у меня амфетамины. Язык не поворачивается произнести сленговое название — не при Ульрикке. — Ты давал повод сомневаться? — Да, бля! — я не выдерживаю. — Он скрывает наши отношения от матери, ночует непонятно где, срывается постоянно, а у меня лишь приступ мигрени, но уже скандал и обвинение во всех грехах! Может, не во мне пора сомневаться? — Мигрень? Скрывает тебя от мамы? Что с вами двумя творится? — Фальк явно не ожидала такого поворота событий. — Забей, — примирительно машу рукой. — Я разберусь, тем более в пятницу мы вместе идем на вечеринку. Надеюсь, все наладится. — Хорошо, — соглашается девушка, и разговор снова переходит на отвлеченные темы.       Моя подруга задорно балуется с Instagram’ом, выкладывая дурацкие видео. Я отвечаю ей тем же, успев заснять, как она пытается выудить из дома Лизу, названивая ей. Вечер проходит отлично, отодвигая проблемы на второй план. Как бы так до пятницы дожить?

***

I sing a song of sixes, invoke the curse of witches In a remote woodland

      Я бы нагло солгал, если сказал, что время пролетело незаметно. Не было ни минуты, чтобы не задумывался о Тарьяй. Без него мне физически плохо. Но вот, мы уже вместе едем к Марлону. Ти надел рубашку персикового цвета, а сверху — веселенький свитшот с Винни Пухом. До сих пор не могу понять, как у него выходит быть милым и горячим одновременно, но мне нужно немедленно прекратить так откровенно пялиться на его ноги в узких джинсах. Уффф. Леа и еще пара человек уже на месте, и когда заходим мы, они встречают нас довольными восклицаниями. Девушка сразу пристает к Сандвику, и мне это только на руку, если парень прекратит ревновать к кому попало. Вечер проходит непринужденно, но пора к Давиду, и чувствую, как малыш напрягается. — Все хорошо? — Да, — он кивает слишком быстро. — Вре-ешь! — нараспев произношу я и предлагаю более заманчивый, как мне кажется, вариант. — Может, тогда домой? — Не-а, мы обещали. — Ладно, — решаю не выяснять отношения и тяну чуть перебравшего с алкоголем Ти в сторону автобусной остановки.       В доме Шохолта так охрененно много народа, что мы потратили минут тридцать на поиски хозяина. Он нашелся на кухне, любующимся на сладенькую парочку Альфреда и Руби. Сказать, что я был удивлен, увидев Дагналл с этим парнем, — ничего не сказать. Она же очаровательно поздоровалась с нами и вернулась к поцелуям с рыжиком. — Я так рад, что вы пришли! — кажется, Давид успел здорово набраться, потому что свою радость он решил выразить повиснув на мне. — Пойдем к остальным? — Тарьяй подает голос. — Нет, — мотаю головой. — Иди, я пока тут побуду.      Честно, надеялся, что малыш останется со мной, но как только он вышел, у меня родился новый план. — Дэйв, слушай, а что из себя представляет этот ваш Румен? — с большим трудом мне удается ровно произнести имя. Шохолт смотрит на меня несколько затуманенным взглядом, но через мгновение приходит в себя, протягивает мне банку пива и собирается, чтобы ответить. — Лучший друг Ти с самого детства! Румен ради него на все готов, хотя иногда даже мне кажется, что это перебор, — копия молодого Ди Каприо вещает немного сбивчиво. — Кста-ати, — он улыбается хитро, почти гаденько. — Они почти начали встречаться, но появился ты, и наш маленький забил на Румена. Только тс-с, никому не говори. Хихикнув, блондин подхватывает под руки Руби с Альфредом и уходит с ними, обещая отдать им лучшую спальню в доме. Я остаюсь один на один с кусочком пазла, которого не хватало, — Румен. Черноволосый парень почти каждое утро приносит латте для Ти на съемку, где бы она ни проходила, появляется во всей массовке, ревностно оберегает мальчишку и ни разу не здоровается со мной. Становится не по себе, и я отправляюсь на поиски Тарьяй.

So hurry, hurry, 'cause every night’s a worry And I’ve been alone too long

      Пробегаю на второй этаж чересчур стремительно, расталкивая гостей, заглядываю в каждую комнату, пока в гостевой не обнаруживаю его. Малыш спокойно спит, заботливо укрытый одеялом. И все было бы хорошо, но его одежда хаотично разбросана около кровати, а рядом с ним, конечно, Румен. Кто-то догнал меня и пытается вывести из комнаты. Я не сопротивляюсь. Выхожу из дома, хотя хочется выйти в окно. Надежда на то, что это дурной сон, ослабевает с каждым шагом. — Хенрик, стой! Куда ты? — на девятнадцатом окликает девичий голос. — Леа, — все, что я могу произнести прежде, чем сознание покидает меня.