In The Cold Light Of Morning

      Мир остановился. Не замер на мгновение, не начнет вот-вот двигаться, не исчез, не лежит в пыльных руинах. Не-ет. Он, словно покинутый город, жители которого собрали только самое необходимое и убежали в необъяснимой спешке, стоит опустевшим, ожидая своей участи. Город без людей не может чувствовать, дышать. Я не могу.       Вчерашний вечер сохранен в моей памяти яркими обрывками. Эти кусочки можно расставить в коротенький ряд, не отображающий ничего, кроме хронологической последовательности. Кусочек первый — Тарьяй с Руменом. Второй — Леа, бегущая за мной. Третий — целую девчонку на своей кухне. Последний фрагмент приводит меня в замешательство и порождает вопросы, на которые совершенно не хочется искать ответы, но они понадобятся.       Не знаю, сколько времени провожу в кровати до того момента, как звуки, доносящиеся с кухни, не заставляют все же посмотреть, что там происходит. У меня нет сил, поэтому тащусь с опущенной головой еле волоча ноги и, только дойдя до порога, решаюсь посмотреть на Лею, которая вертится у плиты и что-то готовит. Это потребовало так много энергии, что приходится опереться на дверной косяк, а о том, чтобы поприветствовать девушку, уже и речи быть не может, и я просто стою, ожидая, когда она обратит на меня внимание. — Доброе утро, — наконец замечает меня. — Я тут немного похозяйничала, не против? — Не против, — стараюсь улыбнуться и сажусь за стол.       Мне тяжело думать: мысли слиплись в плотный холодный комок, разрушить который нет возможности. Он упирается в стенки черепной коробки и давит, давит, давит. Я не чувствую ничего, кроме этого давления, но мне нужно получить ответ. — Я… Я должен спросить, — слова путаются, никак не хотят складываться в понятное предложение, я боюсь взглянуть на Лею. Она же стоит ко мне спиной и совершенно не приходит на помощь. — Ночью… Мы переспали? — голос почти не подвел, вопрос прозвучал чуть тише, но сносно. Только Майер медлит с ответом и поворачивается лишь тогда, когда последний панкейк завершает башенку из себе подобных на моей тарелке, которая тут же оказалась на столе — пахнет действительно обалденно. — Нет, тебе не стоит беспокоиться, — девчонка произносит это так легко, и мне кажется, что она врёт. — Но я помню, как целовал тебя… — Да, и на этом все закончилось. Хенке, у тебя выдалась тяжелая ночь, не стоит брать на себя слишком много. А теперь поешь, пожалуйста, и я сразу уйду. Хорошо? Мое состояние позволяет только кивнуть. — Вот и славно, — Майер невесомо касается ладонью моей щеки и улыбается. Очень милый ребенок.       Как только я доедаю, девушка тут же вскакивает, быстро убирает посуду в раковину, на ходу бросая, что мне нужно еще поспать, и уже пробегает к двери, когда окликаю ее. — Подожди, — как жалко то, господи, но плевать, потому что она остановилась и теперь внимательно смотрит. — Может, ты останешься? Я бы никогда не стал использовать Лею, чтобы позлить Сандвика, просто уже знаю что произойдет, когда она уйдет. — Слушай, вчера тебе было дерьмово из-за Сандвика, и я пошла за тобой, чтобы помочь, но я не знаю, что у вас произошло. Может, когда он придет, вы помиритесь? Не хочется мешать ва… — Мы не помиримся, — самонадеянно перебивать ее. — Тогда, позвони мне, когда вы не помиритесь. Я приду и останусь, если ты еще будешь этого хотеть, но тебе стоит разобраться со всем самому. Согласен? — Ты права. — Пока, Хенрик Холм! — Пока.       Дверь закрывается слишком быстро для того, чтобы я оказался хоть чуточку готов к нахлынувшему потоку мыслей. Огромный снежный ком растаял и превратился в бурную реку со множеством порогов, за которые ты обязательно зацепишься и утонешь, если кто-нибудь не придет на помощь. Отвратительно, но как раз ее ждать в таких случаях не приходится. Я не нахожу себе места, хожу из угла в угол, как загнанный зверь, останавливаясь лишь затем, чтобы подавить дикое желание заорать. Удается не всегда, и временами из горла все же вырывается то ли рык, то ли стон. Сажусь прямо на пол, раскачиваясь, пытаюсь взять себя в руки, но вместо этого по квартире проносится последний крик, переходящий в ужасные рыдания. Это не я. Я хочу, чтобы это был не я.       Одиночество обвивает меня скользкими холодными щупальцами, забирается в грудную клетку, сжимает легкие, вырывает сердце, оставляя уродливую черную дыру. Впервые, я бы все отдал, лишь бы не оставаться одному, поэтому когда звонит телефон, хватаю трубку чересчур поспешно. Мне повезло, что это мама, но даже если бы это была Ада, все равно ответил бы. Такое дерьмо. — Милый, привет! У тебя все в порядке? — Привет, кхм, да… да, — отвечаю, стараясь скрыть срывающийся голос за покашливанием. — Хорошо, я хотела попросить тебя прийти пораньше сегодня, — она немного медлит. — Я помню, что ты должен был появиться почти перед вечеринкой, но мы тут ни черта не успеваем! Вечеринка? Ругающаяся мама? Кажется, я пропустил слишком много в попытках выяснить, что происходит с моим парнем. Теперь же эта карусель вращается без меня, и, находясь в стороне, могу оценить масштаб упущенного. — Да, приду через час. — Спасибо, сын! До встречи! — Пока, мам, — едва успеваю произнести, как разговор прекращается.       Сборы и дорога в Ett Bord занимают от силы минут сорок — не то, что мне туда очень хочется, просто сейчас жизненно необходимо не оставаться одному. С момента, как зашел в подсобку, и до самого закрытия мне не удалось даже присесть: слишком много людей, слишком много заказов, слишком милые фанаты, с которыми обязательно нужно поговорить. Мне кажется, что я почти справился с чудовищем внутри, но почему-то стою, вцепившись в один из столиков и совершенно не понимая, что говорит мама, выглядящая ужасно обеспокоенной. — Хенрик! — судя по голосу, она зовет меня раз пятый. — Хенрик, пожалуйста! — Мам, — выдавливаю из себя эти звуки только ради нее и вижу, что ей немного легче. Сив приобнимает меня и пытается усадить на стул. Поддаюсь. — Расскажи мне, что произошло.       Рассказать? Ты не хочешь этого знать. — Что делать, если оказался недостаточно хорош? Что мне делать? — на последнем слове щупальца сдавливают ребра чуть сильнее, и каждый вздох теперь причиняет боль. — Ничего, милый, — мотанием головы даю понять, что это не тот ответ, который меня бы устроил, и мама продолжает. — Правда. Ты ничего не можешь сделать, ведь это не твоя вина.       Не моя?! — Почему? — Потому что человек, которого ты не устраиваешь сам по себе, никогда не будет доволен, как бы ты себя не кромсал. Никогда. И будет жестоко, но лучше тебе понять сейчас, что такие отношения оказываются невероятно болезненными, а конец всегда один — он уйдет. Это не зависит от тебя. — И я не могу это изменить? — спрашиваю, хотя ответ знаю заранее. — А зачем? Ты очень добрый, умный, заботливый, красивый, — мама немного смущает своими словами, и я улыбаюсь. — Ты достаточно хорош для кого-то другого! Так подари же счастье ему, а не тому, кто тебя не любит, м? — Отпустить? — Отпусти, мой дорогой, — Сив в привычном жесте приводит мои аккуратно уложенные волосы в полнейший беспорядок, целует в лоб и уходит. Чудовище разжимает щупальца.       До прихода моих друзей успеваю вполне сносно прибраться, после — отключаю голову и совесть. Я хочу напиться в хлам, потому что мне всего двадцать один, потому что мой парень — мудак, потому что пора возвратиться к прежнему Хенрику Холму, потому что пора отпустить хотя бы себя. И мне удается.

***

      Утром среды обнаруживаю себя сидящим на кровати и наблюдающим за Тарьяй, который методично собирает свои вещи. Черная рубашка легко слетает с вешалки, складывается в аккуратный прямоугольник и убирается в сумку. Рубашка в клетку легко слетает с вешалки, складывается в аккуратный прямоугольник и убирается в сумку. Свитер молочного оттенка… Я акцентирую внимание на одежде, считаю вдохи и выдохи, молчу. Меня терзает такое обилие чувств: и боль, и раздражение, и облегчение, и стыд. Кажется, разрывают на части.       Холодный зимний свет солнца, прячущегося за облаками, делает комнату похожей на больничную палату, но, скорее всего, дело не только в нем. Это ощущение неизбежного. Я много думал, что произойдет, когда мы с Сандвиком расстанемся. Ужасно признавать, что боялся этого каждый чертов день. И вот, когда момент настал, единственная моя ассоциация — палата умирающего, который вот-вот должен был отойти в мир иной, но Смерть передумала и уходит. Вот моя Смерть — собирает свои вещи! — Скажи мне что-нибудь! — его голос заставляет вздрогнуть. Что-нибудь? Если бы я открыл рот, то непременно попросил его остаться. Но я не сделаю этого. Ради себя. Ради него.       Подхожу к шкафу, достаю вещи и быстро переодеваюсь. Я оказываюсь слишком близко к парню, но стараюсь не зацикливаться на этом. — Ты все собрал? — он кивает, а я беру его сумку, которая получилась довольно тяжелой, и прохожу к двери. Пока обуваюсь, Тарьяй неловко выгребает из кармана ключи от моей квартиры и кладет их на полку в прихожей. Все. Мы выходим из подъезда молча, стараясь не смотреть друг на друга. Оглядываясь, замечаю Румена, стоящего немного поодаль. Хочется заорать. Болгарин явно не ожидал увидеть меня, и, похоже, настолько был не уверен, что Сандвик сможет уйти от меня, что пришел проконтролировать процесс. Становится немного смешно.       Четырнадцать шагов до черноволосого парня. Вручаю ему сумку. Киваю. Разворачиваюсь. Ухожу. Не оглядываюсь. Не оглядываюсь. Не оглядываюсь!       В ресторане еще пусто, и у меня есть возможность спокойно позавтракать, потому что возвращаться домой нет сил. Закончив с едой, звоню Лее. На пятом гудке начинаю сомневаться, что она возьмет трубку, — школа же или типа того, но тут же слышу ее мягкий голос: — Алло? — Привет, Леа! — Привет! Не ожидала, что ты действительно позвонишь, — по тону чувствую, что девушка улыбается и неосознанно улыбаюсь в ответ. — Хотел позвать тебя прогуляться завтра, ты как? — Освобожусь к четырем, нормально? — Да, в самый раз. Встречу тебя у школы. Договорились? — Ага! До завтра! — До завтра.        Чувствую, как что-то теплое разливается в груди. Мой мир снова пришел в движение.

***

      Через несколько часов в ресторане уже несколько гостей, среди которых парень, пришедший взять у меня интервью. Я смущен. Он расспрашивает меня про Скам, и я рассказываю почти на автомате, пока речь не заходит о нас с Сандвиком. — Как Вы достигли такой химии с Тарьяй? — заметно, что мой интервьюер слишком заинтересован. Что он хочет услышать? Задумываюсь, пытаясь подобрать слова, как он задает новый вопрос, очевидно, предположив, что на этот не отвечу, но не разбираю его фразу. Мне кажется, что это мой шанс сказать то, что не было сказано утром. — Эм… Давай вернемся к тому, как образовалась та химия между мной и Тарьяй, — вижу, что парень доволен.       Каждое слово приходится отфильтровывать, чтобы не выглядело слишком. Проходящая мимо мама замечает, как сложно мне приходится, и пытается помочь. — Тебе не обязательно рассказывать все. Да, мам. Ты права, мам. Но это моя возможность попрощаться и отпустить. — Я просто говорю правду, мам.