Исцели себя сам

Тяжесть и легкую скованность в шее я почувствовала в тот момент, когда за спиной раздались стремительные шаги. Кто так влетает в главный зал, и какой был метраж для разбега? — Третий куплет лишний, не находите, Эмма? Я поднимаю теплый взгляд на господина Белича. — Да, я думаю, его можно убрать. Конечно, его следовало убрать: умы первокурсников он точно смутит, а для старших курсов послужит лишним поводом для смеха. Разумеется, в том случае, если они достаточно хорошо знают латинский язык. Если нет, профессор Вейнс исправит это печальное положение. И надо сказать, весьма радикальными педагогическими методами. Репетировавшие мгновение назад второкурсники внезапно встрепенулись и приблизились к нам. — Здравствуйте, директор! Ну, надо же какой стройный хор! Всегда бы так. Я обернулась в сторону влетевшего господина и встретила жесткий взгляд директора Дэверо. Тяжесть ощущалась уже свинцовая. Странно, погода вроде не менялась. Откуда эта неожиданная мигрень? — Господин Белич, вы не соблаговолите отпустить мисс Форстер? Пока Элиас безуспешно пытался оставить меня подле себя, я прикрыла глаза. Если ломит виски, то надо выпить или снадобье, или яду. Так говорит О’Брайен. Наверное, стоит утешить руководителя хора, я же никуда не денусь из замка, в самом деле. — Я позже подойду. Если доктору требуется моя помощь, это важно. Развернувшись, я посмотрела директору в лицо. Строгие серые глаза под бровями-стрелами заставили меня ему улыбнуться, уж очень хотелось разбавить эту чрезмерную жесткость. Поблагодарив его, я направилась к выходу. Не успев ступить и пары шагов, вся скопившаяся тяжесть, будто упала мне под ноги. Я споткнулась, как от подножки, буквально на ровном месте. Хорошо, не растянулась посреди зала. Я задрожала и медленно, в опаске, оглянулась назад. Взгляд на Элиаса не принес мне новой боли. Решилась перевести глаза на Октара Дэверо и почувствовала, что дыхание перехватило, как от сильного удара, и внутри образовалась зияющая пустота. В голове стоял белый шум. Не может быть. Я едва не прошептала это вслух. — Всего доброго. Еле дыша от страха, я, насколько была способна в таком состоянии, поспешила к выходу. Чем больше я удалялась от зала, тем легче мне становилось. Думай, Эмма, думай! Мысли метались в отчаянном поиске решения. В который раз я повторила себе, что этого просто не может быть, однако шум в голове отказывался это признавать. До лазарета я почти бежала, будто за мной гналось стадо диких железобрюхов. Среди стройных рядов лекарственных зелий торопливо ищу обезболивающее. Или лучше выпить чего-нибудь для ясности мыслей? А можно сразу яду. — Эмма? — Обеспокоенный голос Пирса я слышу сквозь вату. — Эмма, ты в порядке? — Да, голова просто болит. Сейчас выпью обезболивающее, и полегчает. Сильные руки одним движением отодвигают меня от стеллажа, в голосе — неприкрытое недовольство. — Довыступалась. Я же говорил, чтобы до первого сентября даже не думала магичить! — Пирс, я ничего не делала, — говорю это уже, полусидя-полулежа, на диванчике в холле больничного этажа. — Честное слово. Он хмыкает и бросает красноречивый взгляд на эскизы в моих руках. Я сокрушенно молчу и закрываю глаза. Не говорить же ему, в самом деле, что произошло? Боги, как такое могло случиться? — Пей. Ладонь О’Брайена ложится на мой затылок, другая его рука держит склянку, и в следующий миг я чувствую на губах живительную влагу. Тяжесть медленно тает, и мышцы шеи уже не кажутся мне деревянными. Глаза открывать не хочется: все равно увижу недовольный взгляд доктора. До слуха доносится позвякивание фиалов, и губы вновь ощущают прикосновение холодного стекла. Осушив и этот бокал, я набираюсь смелости посмотреть на Пирса. — Ты сумасшедшая, — он стоит, склонившись надо мной, и буравит пристальным и обеспокоенным взглядом. — Я знаю. Спасибо большое. — Это моя обязанность. Не могу удержаться и закатываю глаза. Голос у меня будто чужой, отстраненный. — Да-да, вы же врач, господин О’Брайен. — Эмма, не забывайся. — Простите, — тут же выдаю я. — Тебе сейчас лучше? — Гораздо, — самой мне эта ложь кажется совсем не убедительной, но Пирс, кажется, верит. Он садится рядом и, взяв за подбородок, поворачивает мое лицо к себе. Вот уж не знаю, что он хочет там разглядеть, но смотрит довольно долго. Доктор Пирс О’Брайен, главный объект неизбежной влюбленности всех студенток академии. Иногда они толпятся здесь с пустяковыми жалобами с одной лишь целью: чтобы их осмотрел доктор. Поэтому они, такие смешные и наивные создания, очень расстраиваются, когда в этом им мешаю я. Ради того, чтобы быть ближе к Пирсу они буквально дерутся, чтобы устроиться на подработку в лазарет. А потом строят ему глазки, стараются сделать декольте медицинской униформы более открытым и выполняют любое желание заведующего больничным этажом. Да, только вот он порой из-за них хохочет до колик, а я умиляюсь этим девочкам. И все же, справедливости ради, надо сказать, что доктор О’Брайен очень хорош собой. Золотые кудри, обрамляющие правильный мягкий овал лица, карие глаза и прямой, почти скульптурный, римский нос. Ни дать, ни взять — олимпийский бог. Ему немногим за тридцать, и за те годы, что я его знаю, мне кажется, он нисколько не изменился. Выпускник гильдии целителей с отличием, он небезосновательно добился уважения многих специалистов в этой области. — Если до выступления ваших теноров я увижу, что у тебя магическое истощение, к Беличу с его кружком ты не подойдешь еще долго. Вздыхаю и убираю его руку от моего лица. — Я благодарна за вашу помощь, Пирс, но распоряжаться своим свободным временем хотела бы самостоятельно. — Никто тебе в этом не препятствует. Просто хотел призвать к голосу разума. — Он услышан, голос разума, — заверяю я и тут же спрашиваю. — Вам нужна была помощь? Мне сказали, что вы хотели меня видеть. О’Брайен в последний раз кидает на меня обеспокоенный взгляд, а потом кивает. — Да. Хотел, чтобы ты помогла мне здесь с описью лекарств и подклеила выписки для клиники. Мне сегодня надо будет пораньше уйти, а потом я появлюсь уже ближе к концу месяца. — Хорошо. Нет проблем, доктор О’Брайен. Сделаю все в лучшем виде. — Не вставай пока. Я принесу все необходимое. И чего-нибудь перекусить, а то ты никогда поесть не успеваешь. Отощала — смотреть страшно.

* * *

Если директор Дэверо и заметил странности в поведении ассистентки целителя, то впечатления эти довольно быстро померкли на общем фоне. За последние дни мужчина вымотался, пытаясь привести в порядок документацию, разобраться в тонкостях академического планирования и ответить на множество писем, которые отличались витиеватым содержанием. Плюс ко всему несколько дней назад он с педсоставом провел дополнительный прием для «только что проснувшихся». Однако слукавить бы Октару не позволила совесть: ему невероятно повезло с профессорами. Все оказались собранными и организованными, что не могло не радовать. И некоторые из них отличались деятельной инициативностью, поэтому многие задачи, которые Дэверо предполагал решать самостоятельно, он мог смело доверить коллегам. На сегодняшний день директор мог похвастать знанием имен и лиц всех своих сотрудников. Коллектив оказался преимущественно мужским. В большом штате преподавателей было лишь четыре представительницы прекрасного пола, не считая госпожу заместителя, которая уже давно не занималась преподавательской деятельностью. Профессора геологии, Джоанну Лукас, забыть было невозможно после ее памятной исповеди на педсовете. Лукас, не стесняясь в выбранных ею средствах, пользовалась тем, что ее смело можно было назвать самой красивой женщиной среди профессоров. Директор лишь надеялся, что ее подача в студенческой среде отличается хоть какой-то строгостью. Две сестры, профессоры Флора и Фауна Фэрфакс, похожие, как две капли воды, преподавали контроль над магией. Занимательные женщины, профессоры старой закалки, со слов мадам Раймс. Что же значит такая закалка, Октар надеялся узнать в будущем. И последней дамой среди преподавателей была мадам Джонсон. Она вела у старших курсов кристалловедение и минералогию, и вызывала у Дэверо невольную симпатию более всего. Невысокого роста женщина, сорока лет, она носила зеленый костюм, пиджак которого очень походил на смокинг, и привлекающие внимание броши. Держалась она несколько отстраненно и подчеркнуто вежливо, снисходя до одобрительных слов нечасто, но всегда к месту. В целом Дэверо был доволен. Он был на месте и при деле. Он был жив. Он был свободен. Единственное, что его беспокоило — это внезапные, никак не провоцируемые им самим, скачки сил. Иногда он ощущал себя сосудом для энергии, вместительность которого была явно на пределе. Еще чуть-чуть, и от переизбытка Октар стал бы светиться. Как правило, это сопровождалось ощущением сбегающих мурашек и тепла где-то под решеткой ребер. И Дэверо был твердо намерен выяснить, в чем кроется причина этого состояния. И те идеи, что первыми приходили на ум, вовсе не вызывали у мужчины восторга. На время оставив список зачисленных в академию студентов, Октар встал из-за стола, пересек кабинет и, подойдя к большому шкафу из красного дерева, достал графин. Щедрая порция подарочного виски от Эверарда Рейндолса была к месту.

* * *

Мария Раймс не просто так посоветовала новоиспеченному директору академии хотя бы изредка прогуливаться по замку. Бесконечные коридоры, напоминающие скорее лабиринт Минотавра, нежели учебное заведение, в свое время заставили ее уделить больше внимания его замысловатой архитектуре. А господину Дэверо это пригодится очень скоро: когда он проспит завтрак, например, или его вызовут по делам срочной важности. Сейчас вышагивая по смотровой площадке террасы на пятом этаже, Мария размышляла о важности сегодняшнего дня. Она посвятила больше двадцати лет жизни этой академии, и каждый отколовшийся от стен древнего замка камешек она считала личной потерей. С болью она наблюдала, как академия отвергает одного кандидата за другим, как замок скучает и чахнет, не имея у руля достойного волшебника. Стоял предутренний час, а заместитель директора уже томилась в предвкушении вечера. Рассвет еще не пришел, но ночь уже отступила. Совсем скоро солнце вынырнет из вод и займет свое законное место на небосводе. Как Дэверо — директорский пост. Раймс поверила в него раньше, чем академия признала его. Было что-то убедительное в глубине его глаз. И нет, он определенно не производил впечатление человека открытого и обаятельного. Будто в насмешку над предшественником, добродушным и чистосердечным стариком, во внешнем облике господин Дэверо был яркой его противоположностью. Сероглазый брюнет с высокими скулами, ранними лучами морщин в уголках глаз и непроницаемым взглядом поселил в сердце Раймс надежду, что ему удастся вернуть академии ее былое величие. Женщина взглянула на горизонт. Сегодня они принимают студентов: после обеда прибывают учащиеся старших курсов, а ближе к вечеру на белопарусном корабле, по красоте и сложности выделки сравнимом с лучшими произведениями искусства, торжественно причалят первокурсники. Занимался рассвет. Мария улыбнулась своим мыслям и, пребывая в полной уверенности, что это начало прекрасного нового времени, развернулась и медленно направилась внутрь замка.

* * *

— Господин Белич, вы, наверняка, подготовили на сегодняшний вечер что-то необыкновенное. — Ой, да ну что вы, профессор Вейнс. Сегодня все будет скромно… — Но как всегда со вкусом? Трое мужчин совместными усилиями устанавливали пиротехнические артефакты неподалеку от замка, ограждая их защитными чарами. — Уверен, мы вас не разочаруем, — пыхтя, пробасил Элиас Белич, раскидывая зачарованные камни в аккурат вокруг себя. — Ох, Элиас, вы же не фейерверк, — подскочил к нему Сайрус Уэстон, преподаватель чар. — Позвольте, мы перенесем малахит туда, где действительно будут палить. — Переживаете, что от лишнего сотрясения ваши заклинания выветрятся, профессор? — ухмыльнулся Вейнс. — Нисколько. Мои чары всегда очень… стрессоустойчивы, одним словом. — В самом деле? Мне кажется, вот этот уже пустой, Сайрус. Уэстон недовольно цокнул языком. — Тише, юноши, — весомо произнес Элиас, продолжая топтаться на одном месте. — Ах, эта молодость! Эти горячие головы! Преподаватели латыни и чар недоуменно переглянулись — этим «юношам» было уже за тридцать. — Да нам до вас не так уж далеко, господин Белич. — Вот уж нет, профессор Уэстон, вам до меня, как пешком до Шаха. — Верно подмечено, — ехидно поддакнул Вейнс. Элиас принялся мычать себе под нос какую-то мелодию и продолжал бездумно раскидывать камни. Со стороны смотрелось довольно комично: вечно подшучивающим друг над другом коллегам пришлось объединиться, чтобы вместе растаскивать малахит на нужные точки, подальше от Белича. — И все же, что сегодня исполнят ваши подопечные? — Сайрус, — мелодично протянул старик, — ваш неподдельный интерес мне очень льстит. Я непременно передам ребятам, что вы столь неравнодушны к их волшебным голосам. — Сколько загадки вокруг одной песни… — О, ну что вы! — всплеснул руками Белич. — Это не просто песня, это великое произведение, которое слушали и пели тысячи людей! И вы тоже подпоете, я уверен. — Поверьте, Элиас, чтобы это ни было, профессор Уэстон будет петь громче всех, — горячо заверил Вейнс. — Разумеется, господин Белич! Однако я никак не смогу этого сделать без поддержки моего дорогого коллеги. — Ну-ка, — снова забасил старик, размахивая камнями, — довольно пустой болтовни! Давайте займемся делом. И пока ни один из них не получил по голове от любимого всеми старика в цветастой рубашке, Кристоф и Сайрус повиновались. Работы оставалось немного, но хотелось завершить ее до прибытия учащихся, предприняв все меры безопасности. — Как вам наш директор, профессор Вейнс? — внезапно задал вопрос мужчина, когда они достаточно удалились от Белича. — К чему вы это? — Всем известно, что новая метла метет по-новому. Кристоф поднял взгляд на коллегу и тут же нахмурился. — Мы его совсем не знаем, профессор Уэстон. Да и судить о нем как о директоре пока рано. — Почему же не знаем? Вы что же газет не читаете, Кристоф? Мне кажется, такая неоднозначная личность… — А мне кажется, — Вейнс прервал его жестом, — что нам не следует опускаться до сплетен. Давайте вернемся к вашему зачарованному малахиту. Судя по виду Уэстона, он уже понял, что вопрос был не к месту и не ко времени, и что немало важно — совершенно не тому человеку. Но признавать свои ошибки всегда трудно, поэтому он сухо кивнул, и продолжили работу они уже в тишине.