Исцели себя сам

— Да нет же, мы не были обручены! — возмущенно воскликнула Фредерика, с укором глядя на подругу, и тряхнула светящимися в солнечном свете рыжими локонами. — Конечно, все к тому шло, но сердцу, как говориться, не прикажешь. Лоутер возвела глаза к небу и порывисто вскочила со скамейки, ослабляя тонкими пальчиками шелковый шейный платок. — Прости-прости, я не хотела тебя обидеть. О вас с Дугласом давно не было новостей, вот я и спросила. Кстати, — встрепенулась девушка, — не хочешь погостить со мной у моей тетушки в Бьярне? Моя средняя кузина выходит замуж, и там будет что-то вроде семейного праздника. У нее три дочери и сын, такой замечательный молодой человек, Фредерика! Элегантен, учтив, хорош собой, — поехали, вдруг у вас сладится? Лиричность, если не мелодраматичность сей красочной картины, грубо нарушил директор, ступив своим ботинком на махровый газон лужайки, словно на девичьи мечты. За его широкой спиной стояла ассистентка целителя. — Адептки, мне кажется, вечер пятницы в преддверии экзаменов все же стоит посвятить подготовке, а не пустым разговорам о розовых далях, — холодно отчеканил он. Лоутер потупила взгляд в отличие от ее возмущенной подружки, которая смело шагнула вперед. — Директор Дэверо, это личное! Если бы вы обсуждали с нами экзамены сутки напролет, пользы от этого не было никакой. — Честно говоря, я всегда полагал, что обсуждение чего-либо с ленивыми самовлюбленными барышнями — это пустая трата времени. Всего хорошего. Студентки вспыхнули, провожая взглядом удаляющихся в сторону леса Дэверо и Форстер. — Ты тоже думаешь об этом? — Да, Фредерика, — мрачно отозвалась девушка. — После слухов о ее связи с доктором, я поверю во все, что угодно. Тем временем Октар отворил перед девушкой массивную дверь на тяжелых петлях и, заметив ее сдвинутые брови, поинтересовался: — Вам что-то не нравится, мисс Форстер? — Они же дети, директор, — пожала она плечами, переступая порог. — Шоковая педагогика, как мне кажется, не всегда уместна. Мужчина зашел следом, зажигая зачарованные светильники под потолком. Каменная пристройка была небольшой, и помещение, в котором они оказались, не отличалось особым простором. Вдоль стен, отделанных светло-серым камнем, тянулись высокие стеллажи, занятые различными коробками, лабораторной посудой и ингредиентами для приготовления зелий. Тут были и закупоренные колбы с минералами, отливающие в свете ламп всеми цветами радуги, и стеклянные пробирки с неизвестными Октару жидкостями, и несколько пузатых котлов, стоящих в ряд, как на выставке, и бесчисленные баночки с трудно угадываемым содержимым. На фоне всего этого пестрая оранжевая зановесочка на единственном в лаборатории окне и горшок с цветком на подоконнике смотрелись весьма комично. Посреди комнаты стоял необъятных размеров стол, занятый парой учебников и ворохом конспектов. — Эти «дети» едва ли не на днях покинут стены академии. А, как вы понимаете, далеко не все из них угодят в мир теплого семейного очага, где от них потребуются лишь навыки ведения хозяйства и способность к продолжению рода. Немного мозгов им не помешает, вы так не считаете? Пока он говорил, Эмма собирала на лабораторный стол различные склянки из темного стекла и разделенные на отсеки коробки с травами. — Так же как и вам не помешает немного понимания. Мало кто из этих молоденьких девушек способна выдержать ваши резкие замечания. Октар красноречиво поднял брови, прислонившись плечом к дверному косяку. — Мисс Форстер, если бы адептки вели себя подобающим образом и больше думали об учебе, а не о предстоящих помолвках, замужестве средней дочери троюродной тетки и ее единственном сыне, то у меня претензий не было бы и в помине. Эмма промолчала, выискивая взглядом нужный котелок. — И потом вы же выдерживаете. — Что? Господин Дэверо, прямо за вами стоит котел с позолотой. Вы не могли бы?.. Он кивнул, и после того, как с легкостью водрузил требуемый предмет на стол, пояснил: — Мои замечания. — Спасибо. Надо сказать, что здесь вы меня знатно натренировали, директор, — усмехнулась девушка, заправляя прядь волос за ухо. — Да и не из особо впечатлительных я. А что вы скажете в свое оправдание? Зачем словами проходить, как серпом по больному? — Волшебная сила привычки, — сухо хмыкнул он в ответ. — Вам что-то еще нужно, алхимик-самоучка? Форстер возвышалась над рабочим местом. По ее правую руку стоял котел, по левую — в несколько ровных рядов она расположила связки с травами, какие-то ступки, флаконы и жестяные баночки. Удивительным образом за прошедшие месяцы она привыкла к его колкостям и часто пропускала их мимо ушей. И если любые другие нападки она воспринимала с ледяным и отрешенным спокойствием, то именно его язвительные высказывания находила порой забавными, как совершенно другой сорт колючих шуток. Однако сейчас мысли ее блуждали в волнении, и поэтому она старалась занять себя разговором с Дэверо. В ощущениях была какая-то раздвоенность: с одной стороны хотелось как можно скорее все сделать и уйти, а с другой — чувствовался необъяснимый трепет от одного присутствия этого человека. — У меня все готово, — улыбнулась она. — И не самоучка, директор, а дипломированный специалист. В перспективе, конечно. Хмыканье повторилось. — Вытяжку речного ангрекума, пожалуйста, — девушка протянула раскрытую ладонь, наблюдая, как рука мужчины скрылась в кармане его черного пиджака и вынырнула с небольшой пробиркой лиловой жидкости. — Благодарю вас. Присаживайтесь. Мы здесь надолго, директор. Октар оторвался от стены и присел на жесткий деревянный стул. — Мы видели самую безобидную сцену, директор Дэверо, поверьте, — вздохнула Эмма, отмеряя необходимый объем воды для основы снадобья. — Вот доктор О’Брайен придумал просто изумительную тактику: посягательства адепток, у которых мысли заняты явно не учебой, отражаю я. Благо, их немного. И без лишней скромности могу сказать, что делаю я это почти успешно. — Отчего же почти? — Так ведь они после этого, увы, не проникаются ко мне дружеским расположением. — Намекаете на слухи, надо думать? — полюбопытствовал мужчина, глядя, как девушка роняет с запястья каплю жидкого солодкового корня в котел. Эмма повела плечами, не поднимая глаз. — Не удивлюсь, если даже вы слышали захватывающую историю моих нежных чувств к доктору. Дэверо с удовлетворением различил в ее тоне оттенок бессильного раздражения. — Я как директор слышал эту историю в первую очередь, мисс, — мужчина чуть подался вперед и теперь смотрел на Форстер с ироничной полуулыбкой. — Главное, что сплетни вам не особенно вредят. Вот если бы вы жили в других условиях и с другим окружением, то тогда да, это приносило бы вам весьма ощутимые неудобства. Эмма задержала внимательный изучающий взгляд на директоре, затем сверилась с рецептом и принялась устанавливать спиртовку. — В других условиях, — посмаковала она эту фразу, глядя, как маленькие язычки пламени начинают свой танец под металлическим дном огромной посудины. — Видимо, в светских гостиных с их изысканным обществом… Сомнительное счастье, директор. Октар изумленно взглянул в синие глаза, на мгновение оторвавшиеся от работы. — Знаете, это просто удивительно! Многие отдали бы душу за возможность стать частью этого мира светских гостиных, о котором вы говорите с таким пренебрежением. — Наверное, — пожала она плечами, с жадностью ловя столь редкое проявление эмоций на его лице. — Но я этого не хочу. Да и вы, как мне кажется, не стремитесь возвращаться в тот мир. — Только после того, как кто-нибудь превратит воду в вино. — Вы извините мне мое любопытство, если я спрошу: почему? Помимо очевидных причин. Октар выразительно фыркнул, скрещивая руки на груди. — Нет, это просто непостижимо. Как вам это удается? С такой деликатностью задавать совершенно беспардонные вопросы. Девушка лишь уязвлено поджала губы и сосредоточилась на зелье. Она выставила секундомер подле котла и опустила в его содержимое градусник, после чего несколько поубавила огонь. В полнейшей тишине раздавался лишь глухой стук пестика о ступку, пока Эмма размельчала плоды оливы, чтобы те дали сок. — Я внезапно открыл для себя неприятную истину, — к удивлению девушки, задумчиво заговорил Дэверо. — И истина эта оказалась в том, что лучшая броня, мисс, — это оказаться вне зоны поражения. А затем еще одну: власть и лицемерие не видят для себя никаких препятствий и границ, и люди дают волю дурным качествам своей души всякий раз, когда у них для этого имеется легкая возможность. Год назад я решил, что более не буду служить никому: ни древним богам, ни короне. Ведь преданность не всегда означает слепое служение, и к тому же она очень часто оказывается обесцененной. А еще я хотел найти нечто настолько же сильное, как и средство, вернувшее меня к жизни. — Бойтесь своих желаний, — прошептала Эмма, слушая внезапные откровения директора. Когда она рискнула спросить, то даже не рассчитывала на ответ. Думала, он ограничится лишь словами о ее безграничной наглости. В котле оказались плоды оливы и дубовые листья. Девушка помешивала варево, неотрывно глядя на мужчину напротив. — Вот уж воистину. А после происшествия, в стенах больницы, когда меня уведомили об отставке, причем сразу на двух фронтах, — он усмехнулся, — я оглядывался назад и больше не чувствовал себя частью того мира. Точнее не хотел быть его частью. И поэтому я не желаю возвращаться туда и по сей день. Эмма внезапно для себя ощутила непреодолимое желание подойти и взять его за руку, как-то поддержать, но вряд ли бы она осмелилась, да и оставлять зелье на этом этапе приготовления было нельзя. Она украдкой разглядывала Дэверо, время от времени отрываясь от своего занятия, и словно видела что-то новое. В серых глазах не было прежней жесткости и презрения, столь характерных для него. Высокие острые скулы, сеточка морщин в уголках глаз и суровые брови, — все словно смягчилось. Октар смотрел на нее молчаливо и просто, будто искал ответы на незаданные вопросы. Или искал понимания. Но отчего-то он был уверен, что ее чистые глаза убеждали его в ненадобности лишних слов. Со стороны окна раздался шум. На подоконник, любопытно вертя головой, вспорхнула миловидная и элегантная птица с очень длинным для своего миниатюрного тельца хвостом. Она танцующей походкой недолго вышагивала рядом с цветочным горшком, выпячивая вперед ярко-желтое оперение груди, но довольно скоро решила, что ничего примечательного здесь не происходит и, выдав простенький прощальный свист, выпорхнула в сторону леса. Эмма взглянула на окно, в уголках ее губ таилась улыбка. Горные трясогузки всегда казались ей самыми красивыми перелетными гостями, которые наведывались вместе с оттепелью в их холодный край. — Вы сегодня какая-то другая, мисс Форстер, — голос Октара совершенно ровный и спокойный, он сидит на неудобном стуле в расслабленной позе, словно это самое комфортное кресло на свете, и неотрывно следит за каждым движением Эммы. Вот она с усилием втянула воздух полной грудью, сделала два тура металлической палочкой, ударив пару раз о край котла, коснулась рукой подбородка, тонкой шеи. — Я этим утром сдала экзамен в гильдии. По лекарственным препаратам… — отчего-то все ее слова теряются, меркнут, не находя выхода. — Что же я искренне поздравляю вас, мисс. Haec studia adulescentiam alunt.(1) Форстер прикрыла глаза, слушая, как низкий голос Октара выговаривает предложение на латинском языке. — Спасибо, — вновь прошептала она, выискивая взглядом банку с когтями грифона. — Мне сейчас понадобиться ваша помощь, господин Дэверо. Высокая фигура мужчины медленно поднялась и также неторопливо направилась к столу, становясь по другую его сторону от девушки. — Я не знаю, как все пройдет, директор, но эта стадия решающая, поэтому… — Я скомпенсирую ваш контроль магии, если что-то пойдет не так. Не беспокойтесь об этом. Эмма кивнула, всем сердцем надеясь, что они не разнесут лабораторию по камешку. И тут началось нечто невообразимое. Октар едва слышно принялся выговаривать длинное, словно ода или поэма, заклинание. Через несколько мгновений к нему присоединилась девушка, тихонько напевая чары чистым, будто горный ручей, голосом. Она пыталась сосредоточиться исключительно на самом процессе, как вдруг ее волной накрыло какое-то непостижимое и непередаваемое ощущение. Это не было похоже на то, что она испытала в начале года, когда казалось, будто из легких выбили весь воздух и опустошили магический резерв. Сейчас это было нечто на грани фантастики. Со стороны Октара она чувствовала зарождение столь могущественной силы, которая тянется к ней, обретая силу и скорость, начиная бурлить и вызывать отклик у каждой клеточки ее тела. Ее магический резерв был полон так, как не был никогда, и полон чужой, но отнюдь не чуждой ей магией. Дэверо стоял неподвижно, вцепившись пальцами в стол, и договаривал сложную вязь чар, впитывая в себя это странное и такое правильное, такое захватывающее и восхитительное чувство единения, когда их потоки схлестнулись. Ее белые искрящиеся ленты закручивались в диковинные косы, в пространствах между которыми вспыхивали его ярко-синие пульсары, и тонули в позолоченном котле. Эмма пела, и ей становилось больно от этой воплощенной красоты, от невозможности почувствовать подобное еще раз. Когда их голоса стихли, девушка резко выдохнула и чуть покачнулась на месте. В этот момент она почувствовала, как ей подставили стул и усадили, положив руки на плечи. Форстер тихо вздохнула, не открывая глаз. — Со мной все хорошо, — хрипло проговорила она. — Сколько у нас времени? — Минут пять. Сидите пока, я не буду трогать ваше варево. Она что-то невнятно мурлыкнула и безвольно откинула голову назад, уперевшись в корпус Октара. Тот взял ее за руку, измеряя учащенный пульс. — Вы молодец, все сделали правильно. Хотите воды? — она едва заметно кивнула. — У вас красивый голос, — добавил он, поднося к ее губам стакан с живительной влагой. — А у вас… — ее веки дрогнули, и она взглянула на Октара, — А у вас магия… такая сильная. Незабываемое ощущение, правда? Такое легкое взаимодействие, такое красивое. Она осушила стакан и приняла более устойчивое положение на стуле, намериваясь встать, но чужие руки удержали ее на месте. — Сидите, мисс. Время еще есть. — Но со мной все в порядке, — несмело возразила она. — Вот и не скачите, как подстреленная лань, раз все хорошо. Дышать тоже можно, мисс Форстер. Из-за занавески в лабораторию проникали закатные лучи солнца, пробегая по каменному полу и обрываясь на одном из многочисленных стеллажей россыпью мелких бликов. — Спасибо вам. — Вы задались целью весь вечер благодарить меня за каждый чих? Она мягко улыбнулась, к лицу вернулся прежний румянец. — А вы сами как себя чувствуете? — У меня все замечательно, мисс Лекарь, — заверил директор, все еще удерживая ее голову. — Если бы вы чаще думали о себе, то и у вас было бы так же. — Снова «от внешнего — к внутреннему»? — усмехнулась Эмма. — Вы невыносимы, мисс Форстер! — Вы так считаете? — невозмутимо отозвалась она. — Утешает только одно: это взаимно, господин Дэверо. — Давайте поупражняемся с вами в остроумии в другой раз. Пора возвращаться к зелью. Вы сможете? — Конечно. Она с помощью Октара поднялась и подошла к котлу. Цвет снадобья оказался удивительным, каким она даже и предположить не могла: синим с платиновым отливом. Она легко опрокинула в котел содержимое флакона с ангрекумом и увеличила огонь. Несколько несложных манипуляций и еще пятнадцать минут молчания, пока девушка сосредоточенно помешивала кипящее зелье, Дэверо не отходил от нее дальше необходимого — так, чтобы быть рядом и не мешать. Неплотно накрыв котелок крышкой, Эмма сделала шаг назад, вновь опускаясь на стул. — Через час сниму с огня, но настаивать надо будет два дня минимум, — зачем-то сказала она. — Я помню, мисс. Воцарилось молчание. — Знаете, Форстер, я говорил весь вечер. Ваша очередь, — девушка в ответ лишь пожала плечами. — Расскажите, в чем секрет прямомагических обрядов, например. Эмма заметно напряглась, но довольно быстро совладав с собой, ответила совершенно спокойным и ровным тоном: — А вы знаете, какие вопросы задавать… Впрочем, почти наверняка знаете, что на них не положено отвечать. Она облокотилась о стол, подперев подбородок обеими руками. — Но я же ответил на ваш. Думаете, это положено было делать? — Туше, директор. Скажите мне, вы когда-нибудь за годы вашей, вне сомнений, богатой на события, жизни, видели нечто действительно убедительное в силе прямого дара? Ну, скажем, чтобы я за время нашего знакомства воскрешала мертвых по несколько раз на дню или танцевала ритуальные танцы под покровом ночи? — Вы ёрничаете, — констатировал Октар, продемонстрировав девушке одну из своих лучших сардонических ухмылок. — Разве магические полотна — это не фантастика? Она покачала головой. — Это лишь часть материи, которой я могу управлять. Как и написано в учебниках, эта фантастика не имеет прикладной пользы. — Что же тогда с «Призывом»? — Да ничего. Зрелищное действие, не более того. — То есть вы хотите сказать, что?.. — Что не было там никакой магии, — устало отозвалась девушка. — Просто есть много знаний в целительской алхимии и большая любовь. К брату. Помните, мы говорили как-то об этом. Я тогда испытывала сильные эмоции, и вы отозвались на них. — Получается, вовсе не чудо заставило меня очнуться, а вы. — Я думаю, мои переживания что-то всколыхнули в вас. Просто вы не смогли остаться равнодушным и… Ну такое бывает, знаете, когда просыпаешься от слишком реалистичного сна. — И что, совсем никакой магии? — в этих словах отчетливо слышалось недоверие. — Если только самую малость, — улыбнулась Эмма. — Но только поклянитесь сохранить мою тайну, директор. Людям необходимы сказки. Октар стоял у одного из стеллажей, глубоко задумавшись и проводя пальцами по корешкам книг. Брови его сдвинулись, и на лбу проступили морщины, какие появляются у людей, которые часто хмурятся. — Так вот почему вы никогда не пытались сделать нечто подобное для Генри. Это просто не имело бы смысла. — Да, вы правы. Его не надо будить через эмоции, его надо лечить. — Эмма, называйте меня по имени, — внезапно попросил Дэверо. — Я после сегодняшнего дня не смогу наедине обращаться к вам иначе. — Если только наедине, — без лишних слов согласилась она. — Почему вы не сказали мне в тот день, когда я узнал от доктора Мюррея о вашем участии, что деньги были нужны для брата? — Вы не спрашивали, — она посмотрела ему прямо в глаза. — Да и я надеялась, что вы сами рано или поздно догадаетесь. Особенно после появления Генри на больничном этаже. В конце концов, вы ведь не станете отрицать, что тогда мои мотивы вас интересовали в последнюю очередь, какими бы убедительными они не казались вам сейчас. Девушка говорила это с изрядной долей сожаления, но слова ее шли от сердца, в этом не могло быть сомнения. Октар сокрушенно прикрыл глаза, вспоминая несколько нелицеприятных моментов, когда он вел себя с ней как с мятежницей в застенках. — Вы надеялись, — эхом отозвался мужчина. Она опустила глаза. — Я понял позже. Вероятно, позднее, чем хотелось бы вам. Эмма, я не могу просить понять мое возмущение вашим вмешательством, но хочу, чтобы вы уяснили, что вы последний человек в королевстве, кого я смог бы презирать… И я действительно сожалею, что злоупотребил своей силой по отношению к вам, дважды. — Я понимаю, директор, — очень тихо, почти на гране слышимости, отозвалась она, осознавая, что Дэверо только что предпринял попытку извиниться. — Октар, — поправил он. — Октар, — девушка повторила его имя, прокатив по губам звучное сочетание согласных. — Я рада, что не выгляжу в ваших глазах так дурно. Извинения приняты. — Я только одного не могу понять в вас. Получается, что вы живете в постоянных недомолвках. Как вы можете? — Что? — изумилась девушка, но быстро взяла себя в руки. — Впрочем, не больше, чем другие. Вы тоже живете в опале, никому ничего не объясняя. — Не вижу причин для объяснений. — Так же, как и я. — Но почему никто не знает? Пирс? Эмма отрицательно покачала головой. — Вы не доверяете ему? — Я не доверяю предрассудкам, которые могут взять верх над его отношением ко мне. Он и так видел слишком много из того, что я не хотела бы показывать. — Например? — Болезнь Генри… да мало ли, что еще было за эти годы. Он отошел от стеллажа в сторону девушки и медленно, словно хищник перед прыжком, наклонился вперед, перенося вес тела на широко расставленные на поверхности стола руки. — Эмма, а вы не ответите мне на вопрос, который не отпускает меня с того дня, как Пирс пришел просить за вашего брата? — его голос был почти ласковым. — И это тоже относится к табу. Почему только вы можете упрекать в беспардонности? — недовольно пробормотала она, вопрос был риторический. — Вас интересует разница фамилий? — Если не хотите говорить, то..., — он великодушно развел руки. — Не хочу. — Снова надеетесь, что рано или поздно я догадаюсь? Эмма едва заметно вздрогнула и повела плечами, отводя взгляд в сторону. Мужчина молча и задумчиво изучал сцепленные на коленях девичьи ладони. — Я знал вашего отца. Эти слова, брошенные будто невзначай, словно прорвали плотину. Девушка порывисто отвернулась от Октара, запрокидывая голову к потолку. Ее глаза блестели в лучах светильников дрожащей влагой. — Барон Матс дель Эстли был благородным и уважаемым человеком. — Мое имя Форстер, — бесцветным голосом осторожно заметила она, все еще сидя спиной к Дэверо. — Почему вы решили, будто барон приходится мне отцом? — Из-за глаз, Эмма, — усмехнулся Октар. — Да и вы похожи на него. Тот же несгибаемый характер, та же решительность, такт и выдержка. Все время я думал, откуда же в вас столько достоинства, далекого от мирского, и вот ответ. Кровь, знаете ли, не вода. Ее глаза расширились в изумлении, она все же повернулась к директору лицом. Только вот говорить она была уже не в состоянии. Форстер — фамилия ее матери. Родители Эммы развелись, когда девочке было десять лет, и расстались они не на хорошей ноте. В связи с этим Хельга Форстер была против, чтобы ее дочь носила имя отца. Поначалу у девочки просто не было выбора, а затем менять привычное имя она нашла бессмысленным. Генри — ребенок от второго брака ее отца, ее единокровный, как говорят, брат. Эмма училась на втором курсе академии, когда он появился на свет. И поскольку девочка была вхожа в новое семейство дель Эстли, одинокая Хельга, крайне недовольная теплыми отношениями между дочерью и мужчиной, бросившей ее ради другой женщины, решила порвать со всеми связями и уехать на острова Икарской империи. А спустя три года барон и баронесса погибли на судне в шторм. Генри остался сиротой, и опеку над мальчиком позволили взять Эмме, не без помощи бывшего добросердечного главы академии и доктора О’Брайена. Так Эмма и жила все эти годы. — Вы решили пойти в целители из-за брата? — И да, и нет. То есть я не могу сказать, что только это подтолкнуло меня к выбору профессии. Дэверо грустно улыбнулся, оглядывая ровные ряды лабораторной посуды. Складка меж его бровей разгладилась, но лицо отражало недоуменную печаль. — Когда же вы успели столько на себя взвалить? — Да нет, директор, все не так плохо. Правда, — поспешила заверить мужчину Эмма. — Только, пожалуйста, не жалейте меня. Это единственная моя просьба. Я за этот год насмотрелась на ваше недовольство, и теперь видеть жалость — выше моих сил. У меня все хорошо: есть родной человек, мечта и цель, возможность учиться и работать. Со многим мне действительно повезло. Пока она говорила, Октар испытал странное чувство боли и того, чего она так не хотела видеть: жалости. Хотелось утешить эту молодую женщину, которая так много делала для других и столь хладнокровно принимала удары судьбы. Чувствуя, что сейчас ее удрученное состояние вызвано воспоминаниями, к которым она вернулась из-за его любопытства, Дэверо испытывал необходимость сгладить ситуацию. Перед Эммой появился ранее незнакомый ей мужчина, просто человек, которого так же, как и ее, порой терзали сомнения, который так же пережил немало крутых виражей под давлением обстоятельств и который был способен сопереживать. — Эмма, — мягко произнес он, — немного людей в мире смогли бы делать то, что делаете вы каждый день. А трудности — это неизбежная плата людей, готовых брать ответственность за свою жизнь, какой бы высокой она ни была. Не бойтесь их, ведь, как говорят, страх хуже смерти. Девушка медленно покачала головой, проводя рукой по волосам. Всем известно, что человек обречен вечно бояться своих страхов до тех пор, пока не начнет делать то, что нагоняет на него эти страхи. Каждое слово отдавалось в девушке узнаванием, — она думала, что, пожалуй, выбрала бы другие эпитеты, реши она утешать кого-то, но суть сказанного совпала бы как вода с пересохшим горлом. Эмма благодарно кивнула. (1) Haec studia adulescentiam alunt — Науки юношей питают (лат.)