you will be mine

Ким Ён А очень переживала за пребывающего в Катао сына. Зная его покладистый и неконфликтный характер, разумом она постигала, что рано или поздно Тэхен окончательно смирится с уготованной ему ролью, однако сердце за единственного и любимого ребенка все же болело, и ей хотелось любыми способами поддержать Тэхена. Поэтому она строго-настрого запретила придворным допытывать его о чем-либо по возвращении, а вечером, когда женщина освободилась от всех дел, решает разговорить сына и получить ответы на терзающие вопросы. Ким сидит на чуть помятой кровати, поджав ноги и читая книжку, когда в дверь негромко стучит мать и, осторожно заглянув, неспешно шагает вглубь. Тэхен, улыбнувшись, откладывает книгу и глядит на мать, и та задает тревожащие душу вопросы: – Тэхен-и, расскажи мне, как тебя приняли в Катао? Какой твой будущий жених? Откройся мне, я так волновалась все эти дни! Тэхен, приняв несколько задумчивый вид, принимается делиться впечатлениями: – Это был довольно интересный опыт – я воочию увидел иную жизнь. Во дворце Катао поистине несметное число придворных и слуг, даже близко не сопоставимое с нашим – и, знаешь, они радушны и дружелюбны. Но с первого взгляда меня сразила архитектура – действительно величественная, как сам Катао. Тогда я лишний раз убедился, что значат порядок и стабильность внутри страны – если бы не наши междоусобные раздоры, мы бы ничем не уступали Катао. Даже жители столицы и их дома выглядят так, словно они живут в достатке и ни в чем не нуждаются. Мне неизвестно, правда, как обстоят дела в провинциях, но как-нибудь, думаю, Чонгук ответит на мой вопрос, – Тэхен чуть напрягается, стараясь подавить подступившее волнение, – ах да, я ведь ничего не рассказал о нем… Мы практически не разговаривали, так что мне сложно утверждать что-либо, но мы пообещали переписываться и узнавать друг друга. Однако первое впечатление – исключительно приятное – он красивый юноша, который, к тому же, растет чуть быстрее, чем нужно, но это только идет ему, на мой взгляд. Касательно характера... я, кажется, догадываюсь о том, что… – Тэхен делает короткую паузу, раздумывая, как лучше сформулировать свои предположения, – он не тот человек, который привык подчиняться принятым правилам. То есть внешне он соблюдает все необходимые формальности, но, по-моему, он не в восторге от них и своего положения – такое чувство, будто он не на своем месте. Я сравнивал его со старшим братом, и они ни капли не похожи. Придворные были так вежливы с ними, и Хосок отвечал им тем же и самой искренней улыбкой, а Чонгук, казалось, был вынужден изображать искусственную гримасу. Может быть, это плод моего воображения, но его лицо преображалось, когда он обращал взор в мою сторону и заглядывал прямо в глаза, и тогда его улыбка становилась такой естественной и непринужденной… Ах, я не знаю, насколько оправданы мои гипотезы, ведь выстроить верный образ человека, зная его пару дней, невозможно... Ведя речь о Чонгуке, Тэхен не смог найти в себе сил смотреть прямо на мать, ибо нахлынувшие противоречивые эмоции и смущение при воспоминании пронзительных взглядов и ненавязчивых прикосновений перекрывают уверенность, что не остается незамеченным чуткой матерью, привыкшей подмечать малейшие частности. – Судя по твоему рассказу, ты понравился ему. А как прошел пир? Ты танцевал с Чонгуком? Тэхен невольно улыбнулся: – Да, поначалу он попросил меня обучить его элементам наших танцев, что было довольно забавно и гармонировало с общей праздничной обстановкой, но потом два музыканта играли только для нас, и это был танец иного рода – безмятежный как бескрайний океан. Как бы странно ни прозвучали мои слова, но пока мы медленно кружились в отдаленном уголке, время словно застыло и общая суета пронеслась мимо нас, не потревожив. Наверняка это выглядело странно на фоне поголовного веселья, однако в те моменты я не придавал этому никакого значения. Тэхен неустанно теребит простыню, не представляя, куда деть руки, и по-прежнему держит взгляд опущенным. Довольная мать берет его ладонь в свои и, сощурив глаза, произносит: – Мальчик мой, я буду безмерно рада, если ты обретешь счастье с ним. И я хочу, чтобы ты знал, что я всегда рядом и ты можешь рассчитывать на любую помощь. Тэхен не спеша приподнимает голову и низким полушепотом благодарит за столь нужную ему сейчас поддержку.

***

После знакомства и непродолжительного общения с Тэхеном Чонгука как будто подменили – растерянная и временами глуповатая улыбка практически не сходит с его лица, придворные с удовольствием отмечают, что он больше не смотрит на них с плохо скрываемым пренебрежением, Хосок не может нарадоваться подобным переменам и постоянно подшучивает над любимым братцем, и только Чимин мрачнеет, словно грозовая тучка. У него имелись все основания с первых же дней пребывания во дворце сильно привязаться к Чонгуку, который буквально спас его от тягостной службы. Более того, Чимин практически ни с кем более не поддерживал контактов, ибо штаб прислуги по преимуществу составляли люди необразованные – Чимин являлся одним из редких исключений. Ранее умных военнопленных наряду с другими зачастую оставляли во дворце в качестве обслуги, однако властители Катао вскоре просчитали, что гораздо выгоднее использовать подобные кадры на благо государства. Общение же с придворной знатью было исключено в принципе – она свысока поглядывала на приземленный обслуживающий персонал, не желая иметь с ним ничего общего, хотя, по сути, также находилась на служебном положении с той разницей, что прислуживала непосредственно императору (и императрице, если она имелась) и отличалась благородным происхождением. Так что, грубо говоря, Чимину фактически не оставили выбора. Можно было бесконечно долго пускать слюни на юных фрейлин или служанок, однако какой в том толк, если первые вовсе не подпускают к себе, а со вторыми элементарно не о чем вести диалог. С Чонгуком же они сразу нашли общий язык. Когда он с восторгом излагал свои впечатления о прочитанной книге или вел иной монолог, во время чего его глаза неизменно подсвечивались ярким огоньком, Чимин в открытую засматривался на рассказчика, моментально смущаясь и отводя глаза, стоило тому заприметить что-либо. Впрочем, то ли Чонгук прикидывался непонятливым, то ли на самом деле не видел, как друг медленно, но верно влюбляется в него. Да и что мог сделать Чонгук? Давать призрачные надежды было более чем опрометчиво, беря в расчет разницу в социальном положении, к тому же, он не выказывал никакой взаимности, воспринимая Чимина в качестве прекрасного собеседника и слушателя, и испытывая к нему теплые дружеские чувства. Чимин являл собой крайне застенчивый тип личности и никогда не решился бы поведать вслух о своих чувствах не то чтобы Чонгуку, а вообще кому-нибудь, даже если бы у него имелась такая возможность. Но таить в себе вызревающее чувство становилось тяжелее день ото дня; а новость о заключении брачного контракта окончательно подкосила Чимина, и он понял, что больше не сможет вот так просто заявляться в покои Чонгука каждый вечер и вести с ним беседы на светские темы. Поэтому с того дня он сознательно начал избегать господина, чего последний, разумеется, не мог не ощутить. Впрочем, пока во дворце находился Тэхен, Чонгук был полностью поглощен им и не видел никого и ничего более, однако после его отъезда минула неделя, а Чимин так ни разу и не появился; правда, в это время Чонгук строчил письма своему жениху и был бы крайне раздражен, если бы кто-то потревожил его. Вскоре Чонгук, наконец, настораживается и решается узнать, что же приключилось с другом. Принц подкарауливает одну из служанок и велит ей вызвать Чимина, на что девчушка лишь смеряет Чонгука недоуменным и каким-то испуганным взглядом и, рассыпавшись в поклонах, мчится исполнять приказ. В стане обслуги новости распространяются стремительнее, чем в среде придворных, поэтому все давным-давно единогласно постановили, что Чимин влюблен в своего покровителя, ибо его беззаботная улыбка бесследно исчезает, а он сам старательно избегает Чонгука и теряет время в комнате для прислуги, нехотя перебрасываясь парой ничего не значащих фраз с себе подобными. Больше всего на свете он не желает видеться с Чонгуком и что-либо ему объяснять, однако деваться некуда, и Чимин, отложив книгу, в которой находил утешение, и повесив голову, поплелся выполнять злополучный «приказ». Чимин застает Чонгука восседающим в большом кресле с вопросительным выражением на лице и неуверенно переминается с ноги на ногу невдалеке от двери. – Во-первых, присядь, пожалуйста, я не могу разговаривать с тобой, когда ты стоишь. Во-вторых, я обеспокоен фактом твоего отсутствия – что случилось? Может быть, у тебя проблемы со здоровьем, о которых я не знаю? Будь добр, объяснись. Чимин нервно ерзает на краешке стула и без промедления бросает: – Я не могу более служить тебе и хочу поступить на службу, если это возможно. А что он должен был сказать? Даже под страхом смертной казни Чимин не разыскал бы достаточно сил признаться, а переход из дворца куда-нибудь в другое место представлялся единственным выходом. На то, что Чонгук милосердно дарует свободу, Чимин давно не рассчитывает. Чонгук почти незаметно усмехается и хладнокровно проговаривает: – Ты не ответил на главный вопрос. Я жду объяснения причин твоего решения, стоит признать, крайне неразумного. Ты никогда не состоял на службе и не имеешь ни малейшего представления о том, что это за ад. К тому же, – Чонгук победоносно улыбается, – ты совершаешь ошибку, наивно полагая, что без моего согласия тебя отпустят куда-либо. «А наблюдать за тем, как человек, которого ты любишь, связывает себя брачными узами, это, по-твоему, не ад?» – парирует про себя Чимин, не находя, что ответить. Наконец он выдавливает: – Я не знаю никаких причин. Я просто хочу и все. Не ожидавший подобного ответа Чонгук слегка дается вперед и примеряет выражение полного удивления, пораженный фривольным тоном Чимина. «Хочу и все» – этого Чонгук потерпеть не мог. Прерогативой «хотеть» чего-то и получать это обладает только он, остальные же обязаны подчиняться его воле. В случае с Чимином – безоговорочно. – Вот как? Просто «хотеть», знаешь ли, недостаточно. Я не верю, что подобные заявления не имеют под собой основательной почвы… Я даю тебе пять дней, Чимин-и, чтобы выдумать причины. И да… если вдруг соберешься бежать, то ничего не выйдет, даже если очень «хочется». Так что иди и размышляй. Ты умный мальчик, надеюсь, надумаешь что-нибудь действительно убедительное. Чимин редко держал зло на людей, однако если подобное происходило, то его посещали нездоровые желания отрезвляюще ударить их по лицу, дабы привести в чувство и раскрыть глаза на истинные причины его гнева. «Неужели Чонгук настолько слеп? Я считал его самым умным и сообразительным человеком на своем пути, но он, похоже, играет со мной в недоступную моему пониманию игру. Наверняка с его проницательностью он все видит, причем давно. И притворяется несмышленышем. Что ему стоит отпустить меня? Каждый год во дворец поставляют множество пленных, так что ему не составит труда найти нового собеседника». С этими печальными мыслями и твердым решением сбежать при первом подвернувшемся случае Чимин вылетает из комнаты, сопровождаемый лукавой улыбкой вдогонку.