you will be mine

Прежде чем усесться в карету, Чонгук, грамотно используя вступившую в свои права темноту и всеобщую кутерьму, подходит к кучеру и просит его ехать чуть медленнее, чем остальные. Наглядно изобразив знак, намекающий на неплохие деньги, Чонгук, разглядев утвердительный кивок довольного извозчика, буквально прыгает в конный экипаж, осчастливленный возможностью провести с Тэхеном больше положенного времени. О том, что придворные и гости будут вынуждены дожидаться их, Чонгук, в лучшем случае, думает в последнюю очередь; на самом же деле его дерзкая натура попросту игнорирует сей факт как недостойный внимания. К полной неожиданности (и немалой радости) Чонгука, Тэхен сам начинает ластиться, максимально сокращая расстояние между ними. Подобное спонтанное поведение Чонгук успевает расценить в качестве несомненного сигнала к решительным действиям – видимо, Тэхен все же не устоял пред его, Чонгука, бесконечным обаянием и сейчас полностью падёт перед уверенными и умелыми ласками. Тэхен не может не заметить, что карета движется достаточно неспешно и понимает, что задержало Чонгука, за что мысленно его благодарит – Тэхену жутко не хочется возвращаться в кишащий людьми дворец, где сотни глаз в первое время будут устремлены только на них. Поскольку он – будущий глава государства, на нем лежит тяжелая обязанность не изъявлять неудовольствия от встреч с большими потоками людей – но если в этом плане поведение Чонгука, например, объясняется его личной неприязнью к знатным особам, то Тэхен вполне нейтрально относится к ним, параллельно считая себя заложником строжайших церемониальных правил, которые, как известно, для Чонгука существуют только тогда, когда он захочет. Однако в данный момент раздумывать над этим никак не получается – нахождение в непосредственной близости к Чонгуку замедляет мыслительные процессы Тэхена. Чонгук осторожно снимает венок с головы Тэхена и укладывает к себе на колени, невесомо, почти не касаясь, перебирает длинными пальцами плотные, источающие влекущий аромат лепестки. Тэхен автоматически роняет голову на чужое плечо и испускает протяжный выдох, на фоне гробовой тишины и мерного дыхания Чонгука похожий на раскат грома. Тогда Чонгук, сняв свое цветочное украшение, на ощупь находит острое колено Тэхена и дотрагивается до него, слегка массируя. Чуть склонив голову, Чонгук сталкивается с тускло поблескивающими янтарными глазами и улавливает тихий густой шепот, обволакивающий кожу тонкой вуалью: – Поцелуй меня… Чонгук дает почувствовать, насколько давно и сильно жаждет услышать это волшебное обращение, буквально впиваясь в алые губы напротив, не спеша ведя ладонью вверх-вниз от колена к тазобедренной косточке и обратно, с наслаждением ощущая, как стыдливо Тэхен поджимается, стараясь близко свести ноги. Он перехватывает своей рукой блуждающую по его бедру настойчивую ладонь и издает негромкий стон, отчего Чонгук окончательно дуреет и, прерывая чувственный поцелуй, шепчет прямиком в полураскрытые губы: «Тэхен-и…». Мягкая тэхенова ладонь лениво поднимается вверх по чужой руке, воздушные прикосновения его губ испаряются на лбу, щеках, подбородке, а Чонгук, свободной рукой захватив тонкие пальцы в области рта, нежно выцеловывает каждый из них. На другом фронте он успешно продвигается вперед, сквозь ткань, собравшуюся в складки, поглаживая напряженно-втянутый живот и играясь с топорщащимися сосками, выбивая из изнуренного истомой Тэхена жалобные хныканья. Он с упоением запрокидывает голову (именно так, как представлял себе Чонгук), в скором времени почувствовав на открытом участке шеи не только влажные губы, но и дразняще-щекочущие прикосновения ласкового цветка, что Чонгук бережно извлекает из своего венка, желая одновременно сделать Тэхену приятное и не нарушить композицию. Опьяненный Чонгук не без удовольствия размышляет, что бордовые лепестки наверняка эффектно смотрятся на белоснежной коже Тэхена, причем не только на шее. Однако вскоре Чонгуку приходится распрощаться с воспаленными фантазиями, а Тэхену – поспешно возвратиться в привычное состояние, ибо карета тормозит, останавливаясь и вынуждая распаленных любовников с сожалением отстраниться друг от друга. Кучер, догадывающийся, что может происходить внутри, стучит в дверцу и чеканно кашляет, прозрачно намекая, что брачные игры необходимо прервать и выйти к заждавшимся придворным и гостям, каждого из которых Чонгук предает проклятию. Как и ожидалось, на первых порах все глаза действительно приковываются к новобрачным, в особенности к Тэхену, который из последних сил скрывает смущенную полуулыбку и свежий румянец, мерно распускающийся на щеках и шее. Впечатления от только-только пережитых щекотливых минуток завладевают юношей, который с трудом адаптируется к шумной и многолюдной яви. В общей ненавистной толпе Чонгук случайно подмечает Чимина, которого практически не встречал все последующие после прибытия в Ломмарр дни. Он, сверкая озорной улыбкой, ни на шаг не отходит от Юнги, причисленного Чонгуком к разряду соперников, поскольку последний ориентировочно догадывается, какой силой влияния на Тэхена он обладает. Но далеко не это занимает Чонгука – главное, что Чимин снова выглядит более-менее счастливым человеком, и даже характерная розовощекость не замедлила вернуться на чуть пухлое лицо. Первое время сконфуженный Тэхен сидит как на иголках, беспрестанно сбрасывая с себя шаловливые руки Чонгука, который усугубляет ситуацию тем, что решает в честь важнейшего торжества в своей жизни разгорячить свою и без того страстную натуру дорогим заморским вином, беззаботно предлагая Тэхену последовать его пагубному примеру. Тот же лишь шутливо отнекивается, усиленно при этом соображая, что теперь делать со своим стремительно пьянеющим мужем. Наконец, хмель настолько сильно ударяет в юную голову, что бесстрашный Чонгук принимается томно нашептывать готовому провалиться куда угодно Тэхену нечто нечленораздельное. Тэхен, иногда разбирая отдельные словечки, дико краснеет, застенчиво опуская ресницы и боясь признать, что, несмотря на строгое воспитание и сдержанный характер, то, что поет ему в ушко Чонгук, здорово возбуждает и заставляет нервно покусывать губы. Когда никому вокруг уже нет дела до молодых, Чонгук, рассеянно оглядываясь по сторонам, тихо выговаривает, силясь четко разделять слова: – Тэхен-и, давай сбежим от них… Тэхен, однако ж, воспринимает мысль, кажущуюся ему безрассудной, всерьез, одаривая выжидающе смотрящего Чонгука ошарашенным взглядом, подразумевающим, что с питьём точно пора заканчивать. Чонгук, однако, лишь пьяно усмехается, поясняя свою задумку: – Тэхен-и, я к тому, что… посмотри, как все бурно веселятся… я подумал, что мне не помешает свежий воздух… я бы хотел прогуляться с тобой, не больше, – Чонгук слегка мотает головой из стороны в сторону, надеясь, что сей жест вкупе с безобидным предложением укрепит Тэхена в мысли, что Чонгук именно сейчас способен контролировать себя и свои помыслы, мастерски прикидываясь, будто выпускает из памяти те пикантности, что лились еще полчаса назад в невинные ушки Тэхена. По сути, Тэхен заходит в тупик – либо согласиться подышать с Чонгуком прохладным ночным воздухом, что на первый взгляд не представляет опасности, либо уложить его почивать, но загвоздка состоит в том, что отныне они должны делить одну постель на двоих; так что выбор очевиден. После непродолжительных споров они постановляют, что первым покинет людскую ватагу Тэхен, отправившись в наиболее безопасное место, где их никто не застанет – сад, и будет покорно дожидаться Чонгука, хотя Тэхен тщетно заверял его в невозможности нормальной координации в его нынешнем состоянии, но Чонгук твердо настоял на своей устойчивости и вменяемости. Совсем немного времени требуется, дабы стало очевидно, что проще, по-видимому, привести в полное повиновение строптивые княжества, нежели переубедить упрямого Чонгука, а потому слегка раздосадованный Тэхен, наказывая тому быть предельно внимательным и осторожным, встает из-за протянувшегося на весь зал стола и направляется к широким дверям. Он пробирается, извиваясь грациозной кошкой, которая не должна быть замечена, меж пьяненьких людей, в то время как Чонгук, облизывая ровный ряд зубов, раскосым взглядом сопровождает каждое его телодвижение, пока Тэхен не скрывается из вида. Посидев еще пару минут за столом, Чонгук, обводя неугомонную публику презрительным взором и поспешно закидывая в рот темно-фиолетовую виноградинку, заключает, что время пришло. Голова немного кружится, а глаза застилает блеклый туман, однако Чонгук, собравшись с духом, мужественно продолжает путь, опасаясь, тем не менее, нечаянно споткнуться или же свалиться, потеряв сознание и запятнав репутацию – Чонгук впервые в жизни вкусил сладость алкоголя, и его молодой организм реагирует соответствующим образом. Молясь всем богам, которых ему удается припомнить, Чонгук, держа осанку прямо, аккуратно вышагивает, даже в подобном состоянии умудряясь не растерять присущие ему достоинство и уверенность в себе. Видимо, высшие силы все же существуют, ибо Чонгук без происшествий выбирается из дворца и беспрепятственно следует до пункта назначения, где его поджидает не находящий душевное успокоение Тэхен. В свете факелов и серебристого диска луны едва завидев приближающийся силуэт Чонгука, Тэхен бросается к нему, бережно обхватывая чужие руки, с тревогой в голосе справляясь о самочувствии. Тэхен столь внимателен по отношению к нему, не на шутку обеспокоен его состоянием, дарит неиссякаемое тепло, оглаживая его ладони своими, и Чонгука пронимает. С горечью он постигает, насколько упал в грязь лицом перед Тэхеном, отчего впервые в жизни на бледно-аристократическом лице холодного самовлюбленного принца проступают ослепительные кристаллики слез, которые он даже не пытается сокрыть. Тэхен, слыша приглушенные всхлипы, потихоньку высвобождает одну свою руку и мягкими подушечками пальцев приподнимает раскрасневшееся лицо, всматриваясь в блестящие черные омуты, и, перемещая пальцы, поглаживает будто искусным мастером выточенные скулы, смахивая застывшие крупинки. Чонгук с надеждой заглядывает в участливые глаза напротив, медленно близящиеся к его лицу. За долю секунды кроваво-красные губы Тэхена укрывают чужие солоноватые, и Чонгук вдруг нещадно робеет перед своим нежным мальчиком. Замерев, он не предпринимает ни единой попытки притянуть Тэхена к себе вплотную – излюбленное действие Чонгука, но, вздрагивая, чувствует, как инициативный Тэхен сам укладывает его руки на свои бока. – Не плачь, Чонгук-и, – доносятся ласковые нотки, в которых свободно прочитывается столько человеколюбия и снисхождения, что Чонгук теряется, недоумевая, чем он заслуживает подобное безукоризненное к себе отношение. Тогда на его лице дает цвет признательная улыбка: – Спасибо тебе… и… прости меня, – сказанные в нерешительности слова – меньшее, чем Чонгук может отблагодарить. …Взявшись за руки, юноши, не зная, в каком направлении держат путь, храня молчание, ступают по сухой земле, полной грудью вдыхая пленительный аромат цветущего сада. Неожиданно тело Тэхена пронзает крупная судорога, и он, резко разворачиваясь к груди Чонгука, льнет к нему близко-близко. Чонгук, не разумея, что могло испугать Тэхена, вопросительно озирается по сторонам, поглаживая шелковистые волосы, с которыми ночной ветерок вольно играется, и шепчет в район макушки: – Что случилось, Тэхен-и? Благоухающий сад вызывает к жизни тяжелейшие воспоминания, связанные с тем, что восемь лет назад в этом же месяце и примерно в этот же день Тэхен, еще неразумный ребенок, играющий здесь, в саду, впервые узнал, что означает до сих пор в дрожь бросающее словосочетание «междоусобная война». Мать тогда сказала (ее успокаивающий, но непослушно подрагивающий голос в тот миг сразу же всплывает в голове), что грядут нелегкие времена, ибо «княжества ополчились друг против друга, но ты должен продолжать обучение, чтобы в один прекрасный день стать мудрым правителем и создать единое государство». Прерывистым полушепотом Тэхен, плотно прижимаемый к размеренно вздымающейся грудной клетке, ведает об этом чутко вслушивающемуся Чонгуку, который с поразительным хладнокровием выдает затем: – Запомни, Тэхен-и: если однажды потребуется встать во главе войска и отразить какую-либо атаку, не имеет значения, внешнюю или внутреннюю, я выполню долг, обещаю; и это не пустые слова, сотрясающие воздух… Тэхен теснее припадает к протрезвевшему Чонгуку, серьезность интонации которого не дает права усомниться в правдивости его намерений. Чонгуку, кажется, открывается великая истина – любовь, неважно, зарождающаяся или оформившаяся – это не только постоянное желание быть рядом, касаться любимого человека и вступать с ним в интимную связь – это нечто большее, например, готовность жертвовать собой ради него; стремление оградить его от потенциальных горестей и опасностей; трепетное отношение к его желаниям и счастью. – Чонгук-и, нет, не будем более об этом… Я хочу верить в лучшее будущее для нас и нашего народа. Давай поклянемся, что все будет хорошо…

***

Они уходят сравнительно далеко за пределы дворца и стоят сейчас на берегу тихого озера. Зачарованный Тэхен, любующийся вытянутой лунной дорожкой, вспоминает, что венок все еще покоится на его голове, и, поворачиваясь к Чонгуку вполоборота, смиренно выдыхает сквозь шепот: – Я доверяю тебе, Чонгук… сними мой венок и спусти его на воду. Убранство в виде брачных венков с незапамятных времен имели символическое значение: считается, что молодой человек или девушка, сохраняющие венки после свадебной церемонии, продолжают оставаться в каком-то смысле независимыми и в любой момент могут отказать партнеру в его вожделениях. Такие цветы, тем более для особ королевской крови, выращивали в обособленных условиях, где их всячески холили и лелеяли, так, чтобы дары флоры как можно дольше сохраняли вид на случай, если свободолюбивый жених или своенравная невеста выразят желание оберегать свое целомудрие (более того, даже увядшие бутоны сохраняли силу еще какое-то время). Так что со стороны Тэхена подобный шаг выглядит действительно рискованным с учетом того, чего от него упорно добивается Чонгук. Однако на протяжении сегодняшнего дня его отношение к Тэхену медленно, но верно меняется. Нет, сладострастное желание никуда не улетучилось, но к нему прибавлялись, смешиваясь, более важные чувства. Как кульминация, Тэхен (зная, что обратного пути нет), свершивший авантюрный поступок, открывается с новой, неизведанной стороны – мало того, что он терпеливо сносит все недвусмысленные намеки, похотливые взгляды и возбуждающие прикосновения, ни разу ему даже в голову не взбрело попрекнуть Чонгука чем-либо из этого. Он, к слову, откровенно пользуется выигрышным положением, не обременяя себя вопросом, что чувствует сам Тэхен. Не то чтобы он категорически против близости – нет, по ряду причин Тэхен испытывает к Чонгуку очень теплую, нежную привязанность, речь, вероятно, можно вести о влюбленности, но в настоящий момент Тэхен не считает себя сполна готовым к тому, чтобы преступить грань. Но внутренние метаморфозы Чонгука, отражающиеся на поверхности, уверяют Тэхена, что, отдавая себя во власть, он делает правильный выбор – более того, сей заслуживающий уважения шаг есть не что иное, как своеобразный акт отчаяния, с помощью которого Тэхен рассчитывает доказать сердечную симпатию, возлагая надежды на то, что Чонгук по достоинству оценит его жест и несколько ослабит пыл, уяснив для себя тот факт, что иногда необходимо считаться с чужими желаниями. Как бы ярко ни горело ночное светило над их головами, Тэхен не может увидеть, сколь много удивления скапливается в глубине чонгуковых глаз; все это время Чонгук неизменно пребывал в убеждении, что Тэхен не преминет воспользоваться силой древней традиции. Как сквозь сон, Чонгук задает будоражащий сердце вопрос, желая еще раз удостовериться в том, что он не ослышался: – Ты уверен, Тэхен-и? Тэхен подходит ближе и, отыскав ладонь Чонгука, заботливо переплетает их пальцы, что, кажется, может служить полноценным ответом. – Ты нравишься мне, Чонгук-и, очень… Ты можешь снять с меня венок. Непослушными пальцами Чонгук подхватывает головной убор и, несколько секунд теребя этот символ неприступности, с неотвратимой ясностью понимая, что в их отношениях возможна исключительно паритетность, аккуратно опускает венок на полупрозрачную гладь. Легкие ветровые потоки треплют невесомую накидку поеживающегося Тэхена, который несколько тоскливым взглядом провожает медленно уплывающую невинность, а Чонгук, разогнувшись, подступает со спины, хватается за подергивающиеся плечи, и его опаляющий шепот куда-то в шею разносится по телу желанным теплом: – Я не могу словами передать то, что чувствую прямо сейчас, Тэхен, но одно мне известно наверняка – я хочу, чтобы моя свобода исчезла вслед за твоей. Не ты принадлежишь мне, но мы принадлежим друг другу. Тэхен слабо улыбается, становится лицом к Чонгуку, обхватывает ладонями его скульптурное лицо и, соприкасаясь лбами, шепчет: – Спасибо, любимый...