Kustutatud

Нахожусь черт пойми — где. В чреве огромной, хорошо обставленной квартиры копошится большое, изворотливое тело кричащей и грязной юности. Непонятные и не понятые подростки — облёванные, пьяные, веселые — месят оковы общества и времени в труху. Высокий мальчик-модель с пронзительными глазами и заплетающимся языком, грустный парниша-гитарист, кричащий песню о несчастной любви со смачными матершиными вставками, девочка-бездыханное-тело с голубыми волосами, отказывающаяся от красного таза под содержимое желудка. Исцарапанный на ремни дембель и его шлюховатая пассия, орущая о своих постельных достижениях в шестнадцать лет. Ссора, смех, вопль, драка, смех, ссора, женский визг, хлопающая, словно залп пушки, дверь (бедная дверь). Винегрет из тел и криков, винегрет на кафеле в ванной, винегрет эмоций и образов. Я сижу около холодильника на неудобном стуле. Меня пытаются сподвигнуть на стопку водки, но я не играю в эти подростковые игры. Напротив меня — с ногами на газовой плите — сидит пухленький музыкант и рассказывает о том, как трахался с охренительной немкой, когда ездил к бабушке то ли в Дрезден, то ли в Мюнхен. Мы говорим о падшем кино и о великом кино, о своем кино и о кино других. В перерывах обсуждаем, что француженки на самом деле никуда не годятся вопреки всем слухам о них, но вот афроамериканки — самый сок. Но лучше всё-таки немки. Когда мы переходим на печальные истории о больной любви — я теряю нить. Музыкант берёт в руки гитару и прочищает горло. Мой компаньон уже неприятно скучает и показывает мне на дверь. Я делаю вид, что мне так же неприятно в этой вакханалье, как и ему, но следом устремляю взгляд на розовые щеки в веснушках и забываю. Песня льётся из этого пьяного горла, как мёд вперемешку с корицей и грецкими орехами. Я ловлю короткий оргазм чувственности искусства подворотен, когда звук режет уши. Никому нет дела до песни, кроме меня и вдохновленного историями о своих похождениях музыканта. Я один, и он — один, и песня отдается нам двоим как жаждущая искушения девочка. В груди спирает, когда в паре строк я узнаю себя. Музыкант откладывает гитару, когда еще дотягивает последний слог. Я обреченно вздыхаю и необычно громко хлопаю. Компаньон смотрит на меня, как на дурака, поддерживая парой хлопков. Мы прощаемся со всеми и выходим из узкого подъезда. Молча закуриваем. Компаньон начинает тираду о пропащем поколении. Я поддерживаю, яро поддерживаю. Но на самом-то деле… Когда еще можно почувствовать себя настолько молодым и вдохновленным? Мои пятнадцать лет похоронены уже под семью годами пыли, но песня — обо мне, исцарапанная спина дембеля — обо мне, убитая водкой Мальвина — обо мне. Я не замечаю, как докуриваю, и мы идем в полной тишине по только что выпавшему снегу. Куда так быстро ушла наша молодость?