Принцип подобия

Теплым пухом шелохнулся ветер. Где-то шуршал пепел, перекатывались камни, еще дальше – гудели останки зданий, проржавелые или свежие сваи, бетонные плиты; между ними – разбрызганный сок вытоптанной травы, но она вырастет вновь, на каждой подошве по семени. И еще дальше – река, море, лазурная прохлада, ласковая смерть. Ласковая. Смерть. «Рони ушел», — Целест шагнул следом, и остановился. — Рони, — произнес имя напарника. Теплой пушной лапой гладил перегорелый ветер, но Целеста морозило, от острых плеч до пяток в рваной обуви – содрогался от дрожи. Отрубили. Отрезали. Словно второй раз – Печать, собственное лицо он перестал чувствовать как две половинки целого, кусок Целеста давно сгнил где-то в развалинах Цитадели. Но Рони-то был рядом. А теперь… «Его нет», — мысль зияла. Целест взмахнул руками, будто пытаясь схватить кого-то невидимого, заставить рассеянного призрака воплотиться вновь. — Рони. Он закрыл ладонями лицо – гладкую кожу и волглые скелетные выемки. Полуликий. Половины не хватает. Магнит без напарника – такой же урод, как отмеченный Печатью, а Целест – вдвойне. — Он ушел, — сказал Целест, а потом обернулся на замолкшего навсегда Ависа и Декстру. Первый трогал шею, шарик кадыка, морщился. Он не чувствует боли, знал Целест, однако жить недолго. Некротизация болевого центра – только начало, Декстра и Рони предложили ему экстремальное «лечение»… но они все пришли умирать. Все. Рони тоже. Когда Целест отнял руки от лица, на правой ладони расплылось слизистое пятно, светловатое для крови: слюна и немного сукровицы. За воротами по-прежнему тихонько бродили тени от фруктовых деревьев, переглядывались и кокетничали каменные изваяния, равнодушные и обнаженные, как Адам и Ева до грехопадения, и тускло подрагивало рыжим, оттенка волос Целеста, пламенем – в окнах. Вербена наблюдает? Она ведь любила Рони, хотя и подшучивала над ним. Почему она убила его? «Вербена – Амбивалент», — универсальный ответ. — Твой напарник был настоящим героем, — Декстра сняла бы шляпу, вспоминая архаичный ритуал, однако шляпы не носила. Вместо того, коснулась плеча. – А теперь… нужно дальше. «Конечно. Как и прежде. Тао – сжег себя заживо, Рони – позволил разрушить до последней… молекулы, вроде так называлась это в Архиве; ступенька за ступенькой. Эта машина работает на душах. Хорошее топливо ярко горит». — Я иду, — но когда Целест шагнул к воротам, Декстра отдернула назад: — Нужно проверить. Камней не осталось. Авис расшвырял их все, у него ладони в ссадинах, — Целест предположил, что камни сопротивлялись воле Амбивалента, в отличие от белобрысого мистика, который вообразил себя древним богом, героем, кем-угодно-как-он-посмел… «бросить меня…» Декстра отодрала кусок грязной рубашки, заголив плоский, темный и тоже покрытый шрамами, как и остальное тело, живот. Ткань она скомкала и швырнула в ворота. Ткань исчезла. — С-сука. Еще мгновение – и Декстру придется удерживать, а то набросится на ворота, разъяренной тигрицей, или просто драной кошкой. Пирокинеты не блещут выдержкой, Декстра – Глава (и старшая), но у всех свой предел. Однако Целест остановил ее иначе: — Не сюда. Другой вход. Иррационально? Глупо – верить Амбиваленту, врагу. Амбивалент разрушила все, выпарила Тао в горсть махрово-белого пепла, а Рони превратила в ничто. Де-зин-те-гра-ци-я. Длинное слово, почти как Ам-би-ва-лент. Целест верил. «Она ждет тебя». — Мы никогда не ходили через главный вход, — пояснил он, пока пробирались к черному, а сам вспоминал стражей и неловкое опасение: заметят, отец или гости отца, незачем им наблюдать лишний раз сына-выродка, сына-Магнита. Интересно, сколькие из них были тоже… нелюдями? Везде ложь. Вербена – исключение. Авис отстал на полдесятка шагов, оглядывался, будто в поисках чего-то. Общался с Декстрой, похоже, — Целест не слышал его телепатических фраз, но Декстра пробурчала: экономь ресурс, хватит болтать. Авис облизывал губы, изредка сплевывая темную слюну. — Здесь. Целест остановился возле черного хода. Калитка приоткрыта, приглашающее и наивно, а запах разросшегося, обезумевшего, как сам Виндикар – только жизнью, не смертью, — сада хоть ножом режь, ножом или когтями из костей. — Ты уверен? – нахмурилась Глава воинов. — Да. Целест повторил ее прием – оборвал рубашку, скомкал. В последний момент заметил небольшой камень, завернул его в грязную и шершавую ткань. Калитка тихонько скрипела от слабого ветра, а изнутри протягивали широкопалые ладони листья лопуха и стрелки дикого гороха. Камень с рубашкой приземлились в самую гущу сорняков. — Вербена приглашает нас, — прокомментировал Целест, распахивая калитку до предела. Калитка скрипнула, когда Целест толкнул ее, и протяжный тоскливый звук отозвался такой же муторной горечью. Он приходил тысячи раз, скрываясь от отца и гостей отца, прячась и от матери – «у меня от нее мурашки», признался как-то Рони, и смутился, но Целест только кивнул. А в конце – приз, Элоиза и Вербена. Названные сестры. Элоизы больше нет. Рони – тоже. Отсутствие зияло, как дыра в собственной щеке. По дорожкам разрослась трава: осока колола полуголые ноги, откуда-то проклюнулся и ершистый репей, Целест машинально отметил пару венчиков-семян на штанах; тщетно пытались выжить астры. До входа – около трехсот шагов, а до любимой лестницы – и того меньше. Напрямик привычнее. Поймут ли Декстра и Авис? …И где они? Целест обернулся, и понял: в саду он один. «Уничтожила», — свело болью, страхом и стыдом, где-то под горлом, в солнечном сплетении. Потом моргнул левым глазом (правый подсох и видел плохо): Декстра и Авис остались возле калитки и о чем-то спорили. Безмолвный мистик размахивал руками и подпрыгивал на месте; комичное зрелище. — Что случилось? – Целест вернулся к спутникам. Декстра сначала отмахнулась, потом скривилась, оскаля зубы. Того гляди – врежет, опрокинет Ависа в прах и пыль, или в гущу сорняков на грани «дезинтеграции», и не посмотрит, что не Глава для мистика. — Трус, — выплюнула она. Лицо Ависа болезненно исказилось. Он по-рыбьи хлопал губами, жестикулировал и вертелся на месте. — Что случилось? – повторил Целест, «открываясь» для Ависа. «…Вербена приглашает только его!» — ткнул Авис, — «Не нас. Мы умрем. Может, я и трус – но мне немного осталось, хочу дожить…просто дожить!» — Теперь слышал? – Декстра покачала головой. – Мы вообще-то помочь вызвались, или… сидел бы дома! «Я – мистик-ясновидящий. Поверьте», — Авис вспомнил последний козырь. Целест усмехнулся: — Оставайся, если хочешь. Вербена и впрямь зовет меня, с самого начала хотел идти один. Но не выдумывай насчет «ясновидения»… ты говорил, что мы с Рони «будем вместе до конца». И где он!? – сорвался на крик и усилием воли закрыл рот. Авис точно не виноват. Никто не виноват. Целест развернулся, чтобы вновь идти – мимо скульптур и по разросшимся сорнякам. Конечная цель слишком близка, чтобы отступить. — Трус, — повторила Декстра, оттолкнула мистика плечом и шагнула за Целестом. Дезинтегратор ее не тронул, зато в ногу впилась колючка. Декстра коротко выругалась и швырнула в заросли репья плазменный сгусток, который захлебнулся зеленой кровью, прежде чем выжечь все живое. Одинокий обугленный репей покачивался на слабом ветру. Целест отвернулся. — Вход там, — сказал он. — Я знаю. Я была у Адриана Альены. Официально, конечно. Про лестницу Декстра не знала, а Целест открыл рот, чтобы сказать… и промолчал. Хотелось оглянуться на Ависа: он один, он остался, а это всегда страшнее, намного хуже, чем идти вперед на гибель, но Декстра торопилась, нужно не отставать. Незапертая дверь скрипела с тем же заунывным звуком, что и калитка. Давно не смазывали, отметил Целест, и дом – спокойный, прохладный, каменный и неизменный, сделался чужим. В доме Альена дверь главного входа не скрипела. «Логово Амбивалента». — Я первая. Держись вплотную, — шепнула Декстра, прежде чем окончательно выбить тяжелую резную доску. Дверь с грохотом обрушилась на ступеньки, взметнув брызги мелких щепок, мраморного крошева и пыли. Декстра поморщилась: шумно, но от кого скрываться? Амбивалент знает, что они здесь. Она перепрыгнула через обломки, Целест заметил тлеющие оранжевые сполохи на кутикулах. Готовность к атаке, сигнал, бой. Сам Целест просто перешагнул порог. Сквозь высокие стрельчатые окна пробивался тусклый свет – откуда-то сверху, из комнаты Элоизы и Вербены, или отдаленное марево пылающих границ Виндикара. Навытяжку выстроились колонны, прохладные и равнодушные – братья-близнецы слепоглазых русалок и фавнов из заросшего сада; аккуратная резьба и редкие сколы – может быть, дом атаковали… но Вербена расставила все по своим местам. Удушливо, сладко пахло цветами. Декстра чиркнула пальцами, словно зажигалкой, освещая путь. К запаху цветов присоединилась паленая горечь, но пока пирокинет удерживала огонь на ногтях и в воздушной прослойке; запах напоминал о крылатом фениксе-Тао, фениксе, который не возродится, но все-таки сжег себя… «потому что больше некому». Повсюду царили цветы. Казалось, Вербена проводила дни и ночи, не покладая рук – собирала дары одичалого, буйного и легко ускользнувшего от хозяйской руки садовника, сада. Яблочный и абрикосовый цвет, бледно-желтый когда-то теперь потемнел в бурую мякоть. Ранняя гниль, подумалось Целесту, первые трупные пятна и срезанные цветы – похожее зрелище. Всякая плоть разлагается одинаково. Другие – свежее, астры и плющ, бутоны ранних хризантем (из оранжереи, не иначе), почему-то стрелки подорожника и даже ехидно скалился колючками давешний репей. «Вербена не любит камня. Может быть, все эти годы она мечтала превратить дом в сад», — Целест покачал головой, почему-то вспоминая очередные книги – легенды о феях, жестоких лесных созданиях. Они тоже любили танцевать. От ковров не осталось и ворсинки, дорогая мебель – золоченая, стеклянная или черного дерева превратилась, должно быть, в прах. Зато властвовали цветы. Умирающие, конечно. — Она наверху, — Целест поднял взгляд на лестницу, увитую побегами дикого винограда, и почувствовал, что изуродованное лицо устало от мимики и слов. Боль тикала под остатками кожи и нервов медным маятником. «Скорее бы… финал», — Целест завидовал горьковато пахнущим цветам. Фигуру где-то между первым пролетом и шестой ступенькой снизу заметила Декстра. Огонь на ногтях всколыхнуло в золотисто-оранжевый, и прежде, чем Целест опознал – не Вербена, нет, — огненный шар врезался в камень, заискрился и осыпался мириадами капель. Первый удар цветы приняли на себя. Фигура спускалась на негнущихся ногах. Со стороны казалось, будто человеку перебили все суставы, а потом наспех склеили костяное крошево. И заставили идти. — Твою мать, — выругалась Декстра; мгновение спустя, Целест понял, почему. К ним приближался еще один уцелевший Гомеопат. Ступени и прослойка из лепестков и листьев смягчают неловкие шаркающие шаги. Шорох напоминает ерзанье крыс в норах. Раз-два-три. Вытянутые руки и вместо выколотых глаз – полугнилые яблоки. По впалым щекам течет коричневый железисто-кислый сок, похожий на кровь. Или кровь похожа на порченые яблоки. Тихо тренькает пенсне. Золоченое. — Твою мать, — повторила Декстра, а Целест тупо пялился на яблокоглазого – в очках, стекло и вывернутые на манер игл дужки удерживали яблоки, как бутерброды-канапе – маслину на хлебе с сыром. Откуда. Почему. Глава теоретиков, Гораций. …шуточки Амбивалента. Сродни песням под рокот обваливающейся Цитадели и улыбкам отрубленных голов. Вместо длиннополого и тяжеловесного облачения Гомеопата, Гораций был одет в какие-то лохмотья, вроде рваных и посерелых от застарелой грязи панталонов. Несколько лохмотьев, давно забывших о целостности, прикрывали торс. Теоретик покачивался на тонких, покрытых колючими черными волосами, ногах. Каждый шаг давался с трудом, но последние несколько ступенек он преодолел куда быстрее, чем ожидаешь от человека… существа с гнилой падалицей вместо глаз и выломанной оправой пенсне где-то за веками, под костями лба. Из-под босых ступней с отросшими желто-черными ногтями вспархивали разноцветными стайками лепестки. — Одержимый, — полувопросительно сказал Целест. Декстра, чьи пальцы обвевало огненным маревом, только кивнула. — Она держала его… столько месяцев, — проговорила она. На секунду готовность к бою – низкий старт, обратный отсчет, — сменилась отвращением. То ли к Горацию, которого Декстра и «при жизни»-то не слишком любила, то ли к Амбиваленту с ее извращенной изобретательностью. Продержать одержимого много недель – заставлять питаться, испражняться, сдерживать агрессию. Одержимые неспособны даже на телесные отправления, болезнь полностью уничтожает мозг. Вербена держала его, как домашнее животное. Или как пчелиная матка – любимого трутня, которого жаль бросать на съедение червям. Все ради вас. Сю-юрприз. Гораций соскользнул с последней ступени прямо в огненные объятия Декстры. Он всхлипнул тонкими губами, точно надеясь поцеловать недосягаемую, как древнегреческая Артемида-охотница, Главу Воинов. Последний поцелуй. Последний поцелуй в мире живых, ты ведь не откажешь старому приятелю… Сгусток плазмы ворвался под ребра, откидывая Горация к массивным перилам. Вместо живота теплилась обугленная дыра. Густо потянуло паленой требухой, запах смешался с цветочным в самый омерзительный из коктейлей. Гораций смотрел в потолок. По щекам стекали темные яблочные слезы. — …Призвала? – Целест шагнул в сторону теоретика, но Декстра перегородила дорогу жестом: стой. — Тсс. Логично. Вряд ли Амбивалент оставила на «сладкое» слабейшего из рабов. Гораций дергался. Плазма разъела нутро, и розово поблескивал позвоночник, остатки мышц напряглись и распухли, когда бывший Глава вновь поднялся… из мертвых, так и хотелось подобрать определение. Яблоки не выражали ничего. Остальное лицо – тоже. Казалось, Гораций передумал, испугался, одним словом – решил не драться. Повернется, прижмется скулящей шавкой и уползет к амбивалентовой юбке. Обе руки Декстры пылали. Целест уже знал, что сильнейшая из воинов все-таки не всесильна – никакого ресурса не хватит, огонь – полбеды, труднее – прослойка из воздуха, охлаждение собственной кожи. От жара тяжело дышать. Целест захлебывался чужим огнем, понимая: Декстра не выдержит долго, а Гораций… черт, эта тварь не намерена так легко сдохнуть. Тянет время. Отсчет не в пользу Магнитов. Горацию выжженные кишки не помеха. Он покачивался, елозил языком по губам, здорово напоминая Целесту выступление на «суде» — интересно, обвинял просто так или тоже сговорился? С кем? С истинными Главами – Декстрой и Винсентом? С Кассиусом? Скорее всего. Такие, как Гораций, выполняли приказы, а Гомеопаты – ученые и теоретики всегда были бесплатным приложением к Магнитам. Посмотрите, в Ордене не только выродки, любой человек может стать Гомеопатом… если захочет. Целест так и не узнает, кто кем управлял. Неважно сейчас – яблоки и паленый мезентерий не больно-то склонны к исповедям. Воздух вокруг Декстры плыл, корежился, искажался. Она сожжет себя, прежде чем… Целест не додумал. Гораций хлюпнул кровоточащим ртом, прежде чем броситься в атаку. Классически. Целест оценил, и Декстра, наверняка, тоже – все видели щупальца, десятки и сотни осьминожьих щупалец, учебное видео Магнитов и напоминание всем остальным – ненавидьте выродков сколько угодно, только не забудьте: одержимые хуже. Лучше воины и мистики, чем физики и психи. — …мать, — от плеч, ладоней, лица, даже голеней и грудей Декстры сорвалось пламя. Но щупалец было больше, одинаковых, плотных, черно-лаковых, похожих на лакричные полоски – одну из детских радостей. «Рони обожал лакричные полоски», вклинилась неуместная мысль. Целест пытался резать щупальца. Лезвия слушались плохо, и вообще ресурс – как в старом мобиле, и полбака не наскребешь. Тонкие и уязвимые, щупальца тянулись из развороченного живота Горация, из полосок яблочного сока на щеках, из-под ногтей и раззявленного рта. Изо рта – больше всего, будто рвало связкой гигантских червей. Декстра превратилась в живой факел. Почти как Тао. Наверное. Ночь фениксов и пчел. Декстра хватала щупальца горстью, заставляла их гореть бенгальскими огоньками – рассыпая искры и разбрызгивая темно-лиловую начинку. Но на смену одной связки являлось десять, откуда столько плоти – откуда столько силы в умирающем одержимом. — Это… несправедливо, — Целест ринулся к Горацию. Лезвия перед собой – воткнуть в глотку, выстрелить, на манер дикобраза. Воин или нет? Где-то за тысячу звездных лет от него Декстра прорывалась к Горацию, а ее опутывали бесчисленные нити. Не просто опутывали. Гибли в огне, но раздирали кожу, мягкие и податливые, щупальца – острее игл. Декстру усеяло мириадами мелких кровоточащих ранок. Щупальца норовили нырнуть внутрь, пролезть червем в плоть и разорвать изнутри, но пока каждое гибло на подходе. Осыпалось пеплом. Цветы, пепел и кровь. Целест резанул по основанию связки во рту Горация. — Иии! – торжествующе вопил он, раззявив собственный рот. Скелетно ухмылялся правой половиной лица. Удар. Еще. Гораций мягкий, как тряпичная кукла. Еще выпад и можно будет… призвать… или пусть Декстра? Он – ее добыча, ее и огня. По праву. Целест успел только выдохнуть и коротко, мышино пискнуть, когда в правый глаз – голый беззащитный глаз, — впилось отрубленное щупальце. Гораций повернул к нему равнодушное лицо. Выплюнул новую мотню – втрое толще прежней. — Целест! – заорала Декстра. Он плохо слышал. Он корчился на полу, зажимая второй раз израненное лицо. Лопнувшая склера стекала по пальцам, а к пальцам липли проклятые лепестки. Целест задыхался от медноватого аромата (мой глаз! мой глаз!), от боли и плясок огня. «Дерись. Встань и дерись, забудь про глаз – он все равно бы отмер рано или поздно. Да и вообще, ты ведь пришел на последнюю битву? Так дерись». Целест поднялся на локтях. А Гораций давно забыл о том, кого когда-то обрек на Печать – вряд ли он помнил что-то. Зато полностью… принадлежал Декстре. Принадлежал. Хорошее определение. Гораций все-таки добился своего: они с Декстрой слились, сплелись в единое целое, щупальцами и плавленой кожей, палеными волосами и липкой закипающей кровью. Декстра сгорала вместе с одержимым. «Опять… жертвоприношение?» — сквозь боль и какую-то отстраненную муторь, подумал Целест. Щупальца прошили тело Декстры насквозь, коренастая женщина покачивалась на манер истрепанного бумажного змея – вместо одной бечевки – тысяча, острых и колючих. Губы и нос сгорели полностью: Декстра пыталась защитить уязвимые отверстия. Из глазниц Горация вывалились яблоки, и теперь оправа пенсне торчала на манер золотистых клыков. Жестоко. К себе и другим, невольно проступила из памяти фраза. Все воины. Все Магниты – одно. Жестоки к себе и другим. Это тоже принцип подобия. Главы Гомеопатов продолжали бой. Единственным глазом Целест мог различить полыхающие фигуры, стрекала щупалец – они разносились в воздухе с визгом, громили лестницу и отбивали куски перил. Огонь лизал мертвые цветы, но пока дом держался. Мрамор не горюч. Внезапно Гораций отшвырнул Декстру. Та плюхнулась с сочным шмяком, совсем не похожая на себя – безжалостную убийцу, палача, учителя. Сто двадцать фунтов обгорелого мяса. Гораций выглядел не лучше, но его удерживала чужая воля. Он надвигался на Целеста так же мерно и неизбежно, как спускался по лестнице. Нижняя челюсть дотлела и развалилась, теперь щупальца стреляли из мяготи нёба и дырявили трахею. «Он убьет меня», подумал Целест. – «Обидно». Осудил. Проклял. Печать – его вина тоже. Не смей. Вербена… ждет меня, хотел пробормотать Целест, но смолчал. В последнюю секунду лучше молчать. Гораций завис над ним. Целест заставил себя развернуться зрячим глазом: смерти в лицо смотрят, а не прикрываются полуслепотой. На щупальцах блестели заостренные жала и что-то вязко-серое – должно быть, яд. Полуотрубленная голова часто покачивалась. Отвалилась сгоревшая рука, слализа шмотьями кожа, но щупальца… Свистнули. Целест постыдно зажмурился. Но боли не было, смерти – тоже, он дышал и обонял зловоние. Еще не поздно – обрадовался, достойная смерть, умри как Магнит и воин. А когда разлепил веко, то… Не увидел. Горация. И огня. И Горация. И щупалец, и огня, и Го… — Декстра? «Нет. Я», — хрипловатый голос звучал отчетливо, однако все-таки внутри. Авис стоял возле разбитой двери – вернее, сползал вдоль косяка на корточки. Голова Декстры почти касалась его ступней, но Глава воинов не шевелилась. «Где он?» «Одержимый? Перед тобой», — и Авис указал на… — Вот черт. Гораций распластался рядом с Целестом. Однорукий, без нижней челюсти, с дырой в животе. Только без щупалец; измочаленный труп казался жертвой безумного маньяка… и ни единого яблока. Ни единой чертовой падалицы. Целест засмеялся бы, да во рту ссохлось, и боль по-прежнему вытанцовывала под черепом, а еще не осмеливался вновь посмотреть на Декстру. «Псих?» «Он самый. А вы его – огнем… хорошо, призвать не пытались». В костистой ладони Гораций сжимал дужку от очков. Вот, что иллюзия замаскировала под щупальца. «Мне наполовину ослепили… и чуть не убили обломком пенсне. Дерьмо», — Целесту с трудом поднялся на ноги, пихнул блестящую скобу носком ботинка. «Тсс. Я призвал его полностью. Он мертв», — Авис ухмыльнулся. «Ты вернулся». «Ну да. Трус или нет, но воинам без мистиков нельзя», — Авис приблизился, аккуратно обойдя неподвижную Декстру, и пнул труп Горация. – «Доказательство…» Целест часто дышал. Руки тряслись, и где-то под коленями дергало – сухожилия превратились в размоченные сухари, ломило череп – вторая Печать, незаслуженная. Сукровица медленно сочилась. Больно. Почему. За что. Шуточки Амбивалента. «Ты уже возненавидел ее? Теперь уж точно – возненавидел?!» — и вновь Целест не знал, своя или чужая мысль. Не хотел знать. Ему хватало растерзанного Горация, скорчившейся в углу Декстры (нужно подойти и проверить, может, еще жива), пепла и чада. — Спасибо, — пробормотал он, прикоснувшись к ладони Ависа: сил пожать не было. Дрожь мешала идти. Целеста давным-давно не мутило от смрада – горелой кожи и крови, гнили или экскрементов из рваных кишков. Но то – другие, чужие; одержимые или даже свои. Не… не Глава воинов. Декстра казалась вечной. Артемида-Охотница, бессмертная и неумолимая. Она убивает, но не может умереть. «Тсс», — снова шепнул Авис. Он тихо дышал рядом. Дыхание пахло теплой медью. Когда Целест склонился над (телом? Просто – телом?) Декстрой, Авис выдохнул особенно шумно. Но он верил. Ему легче поверить: его Глава мертв давным-давно. «И его убила моя сестра», додумал Целест, разглядывая Декстру. «Останки Декстры», — уточнил невольно. Декстра сжалась в позе зародыша. Вместо лица – черно-багровая маска, похожая на губку; до сих пор тлела и медленно сочилась на мраморный пол, на лепестки астр, цитронового и яблоневого цвета. «Глава воинов способна выжечь Виндикар до последнего курятника на окраине», — зазвучали чьи-то слова, гулко разносились по опустелой глазнице; Целест мотнул головой. Не верю. Вот это – сильнейший Магнит-воин? «Она маленькая», подумал Целест. Декстра чуть выше Вербены. А теперь, когда накаченные мышцы оплавились до костей, и не осталось ничего. — Она ведь могла уничтожить… все. И дом. И Амбивалента, наверное, — выговорил Целест, сглотнув два или три раза. – Авис. Она могла. Ее ресурса бы хватило… «Не хотела убивать тебя, быть может», — пожал плечами Авис. Целеста передернуло. — Как мило. Губчатая полужижа капала – тик-так, отмеряя время пост-мортем. Противоестественно тянуло позвать Декстру: госпожа, пойдемте дальше. Мертвая, она была чужой – не собой. Не больше, чем прелестная богиня-танцовщица – чудовище, верно? Витраж в пролете между первым и вторым этажом налился разноцветными огнями. Ночь сползала за горизонт, а первые лучи солнца пробивались через серые клубы дыма – настойчиво, как сорняки; вечная жизнь и вечный рассвет. Виндикар или пустыня – солнцу все равно. Авис развернулся к солнцу всем телом, протягивая руки, подставляя черные от крови губы, длинный нос и слипшиеся ресницы. — Вперед, — сказал Целест. – Вербена наверху, я знаю. Тот не шелохнулся. Разлепил губы, словно пытаясь заговорить вновь, рваными связками: «Вербена ждет тебя». Целест едва не закричал. Потянул за запястье. Костлявая рука противно щелкнула, словно раздавленный орех; мистик сполз на пол. Очень медленно и неловко, подобно неудачливому танцору, подвернувшему ногу на выступлении. — Авис… Авис улыбался уголком рта. Рука под пальцами Целеста была еще теплая. Но расширенные провалы зрачков уже не реагировали на свет. *