Принцип подобия

— Эй… Авис развалился, закрывая собой клочья лепестков и листьев. В позе морской звезды, и в открытый рот затекало пока бледно-серебристое солнце. Целест поймал себя на том, что удерживает мистика за руку. — Эй. Ты… чего? Отчего умер? Вынырнул чертиком из табакерки, а потом распластался – третьим лишним, очередным мертвецом. В окружении троих тел Целест ощутил себя одиноким, как брошенный посреди темной улицы ребенок. Почему Авис умер!? Это несправедливо. Он ведь призвал Горация; и они собирались подняться к Вербене. «Вербена зовет тебя», — потрескавшиеся и черные от засохшей крови губы Ависа молчали именно об этом. Целест с усилием разжал хватку. Если тянуть за собой, может быть, чертов Ворона передумает и оживет, отряхнув смоляные перья – рваную мантию Магнита? Распахнутые глаза заволакивало дымкой. Светлело быстро, резкими скачками; окружающий мир распухал от красок и деталей. Залитые кровью мраморные плиты, видно каждую золотистую прожилку и тончайший песчано-родонитовый блеск под осклизлыми лужами; хлопья жирной гари, мазутная пленка горелой кожи. Гораций и Декстра – похожи, черно-красные и губкообразные. Авис – другой. Он, черт возьми, почти здоров, если не считать крови на губах и глаз, похожих на покрытые пленкой пыли агаты. Собственный выколотый глаз дергало и дергало болью, плюс каким-то тоскливым зудом, тянуло выдернуть злополучную дужку из рук Горация и доковырять склеру. — Авис, черт. Почему. Риторический вопрос. Целест знал, на самом-то деле. Мистики плодили безмозглых «овощей»-отключенных отнюдь не из садизма. Мозгожоры или нет, они ограничены в своей силе. «Мозги – это жутко сложно», когда-то хмыкал Целест на сбивчивые объяснения Рони, который в свою очередь понял едва ли половину из немногословной «лекции» Винсента. Воинам проще. Довести до болевого шока, у одержимых все инстинкты на нуле, но нервная система работает; потом… призыв. Призыв похож на заглатывание. Но мистики не «доедают» до конца, чтобы не умереть самим. «Мозги закоротить может», — еще одна фраза Рони. Целест даже оглянулся, тихонько шипя от боли, вращая уцелевшим глазом. — Закоротить. Точно. Авис подтверждал. Пыль на зрачках туманилась в бельмовую синеву. Убил ли он себя случайно в панике, или совершил самоубийство – лучше смерть, чем отправиться живьем к Амбиваленту? Этого Целест не узнает никогда. Целест сидел на ступеньке, сгорбившись, словно нищий на паперти; вокруг него танцевали пылинки и крупицы гари, вызолоченные рассветом до янтарного оттенка. Повсюду валялись осколки массивных напольных ваз, одна из колонн крошилась выбитым зубом. Кровавые лужи, гарь и обломки – вместо вычурной тонконогой мебели, стеклянных и каменных фигур – мальчик с рыбьим хвостом печалится оттого, что отколотили обе руки; раздавленные цветы и закопченные стены. На массивной картине над выбитой дверью когда-то шумело море, но теперь расплывалось багровое пятно. — Закоротить, — повторил Целест, борясь с болезненным оцепенением. Пульсировало горячечно и гулко — в глазнице, висках, кончиках пальцев. Он боялся заснуть. Нет. Не спать – уже утро, кошмары закончились. Осталась грязь, и… «Вербена ждет тебя». — Подождет, — буркнул под нос. От контраста золотистого утра, похожего на прозрачный и напоенный соком яблочный бок, и останков на полу выворачивало. По счастью, желудок пуст. Зато растекалась гематомой усталость. «Я видел пять смертей, мне выкололи глаз… я устал. Вербена? Теперь никуда не денется». Подождет. Немного. Целест должен… позаботиться о мертвых, пока еще есть кому. Первым делом, впрочем, он занялся собой. Поковылял, отмеряя каждый шаг, к комнатам слуг – может, там остались какие-то лекарства. Пустынный дом отзывался эхо и потаенными шорохами. Целесту чудилось, будто Вербена наблюдает за ним, только не Вербена больше – сытая от крови и смерти тварь. Да, теперь он ненавидел ее. Будь ты проклят, Амбивалент. Целест толкнул одну из пустых комнат прислуги. Невысокий потолок, простенькая деревянная кровать с рваным матрацем, тумбочка и крохотное зеркальце на стене – по стеклу змеилась трещина. На тумбочке съежился свечной огарок. В углу кровати скомканы несколько тряпок, платьев, должно быть. Обитель посудомойки, наверное… интересно, мертва бывшая владелица или сбежала? Кто-то же сбежал, Кассиус, например. И Аида. Когда Целест наклонился, глаз продолжил вытекать – теплой жижей, похожей на яичный белок. Новая волна боли заставила пошатнуться и вцепиться в грубо отесанный край. Однако усилия вознаградились: Целест нашел перекись водорода. Которую и залил, чертыхаясь и разбрызгивая слюну дырявой щекой, в отверстие глазницы. Очередная адская боль. Никак не привыкнет – давно пора, а он все извивается, словно уж на сковородке. Даже смешно. Правда, Вербена? Ты еще ждешь меня? Остальные умерли, по одному, как полагается во всяких историях. Авис, мистик-ясновидящий, – добровольно. Смерть, знаешь ли, далеко не худшее, если сравнивать с тобою. Смерть не такая фантазерка. Она не богиня… в отличие от тебя. Ненавижу, сказал Целест. Или вопил, захлебываясь новым приливом агонии. Темнота сгустилась быстро, он только успел подумать – нет, несправедливо. Ночь ведь… закончилась. А потом очнулся, и подпрыгнул на жесткой, пропахшей несвежим потом, грязными волосами и чем-то, вроде помойных ведер, кровати. Багрянец тек по потолку, рукам и ногам, словно выкупали в клюквенном морсе. Или в чем-то еще, тоже красного цвета. «Где я?» Хижина Пестрого Квартала? Цитадель? И… где Рони? Целест вспомнил через секунду. Застонал. Затем, осознал, что боли почти нет. Слеп на один глаз, но и только – воистину Целест Полуликий; а в целом – отдохнул даже. Шея и ключицы слиплись от слюны, хотелось пить. «Вербена ждет меня», подумал он, едва сдерживая смешок. Вербене пришлось, похоже, прождать пол-дня, пока он спал. До заката… это плохо, наверное. Ночь – время зла. Время Амбивалента. Ну и черт с ним. Ждала и еще подождет. «Мертвые. Я обещал», — и Целест приступил к делу, озаряемый закатом, быстро темнеющим из багрянца в черный провал. Декстра. Авис. Гораций. От Декстры – мало что осталось, а над изуродованным трупом уже роились мухи. Горацию и того меньше повезло, в развороченном рту за жаркий денек успели завестись какие-то мелкие жучки, похожие на древоточцев. Один пробирался по золотистой дужке. Целест прогнал его. Выволочь обоих в сад оказалось нетрудно. Попутно Целест напился воды из фонтана; русалка насмехалась над ним, удерживая в тонких пальцах раковину с жемчужиной. Целест показал каменной дуре средний палец. Длинноногий Авис оказался тяжелее. Весь путь до сада ноги его часто подрагивали, будто мистик пытался бежать. Целест сложил трупы под яблоней и цитроном, предварительно расчистив место от листьев и грязи. Двое мужчин и одна женщина. Тела мало напоминали людей, но это не имело значения. Целест прикусил палец, вспоминая ту самую древнюю молитву, возносимую Богу-Магниту. Она казалась уместной. — Requiem æternam dona eis, Domine : et lux perpetua luceat eis. In memoria æterna erit iustus, ab auditione mala non timebit. На последнем слоге он поджег мертвецов. Это был спокойный огонь, ничего общего с плазменными сгустками Декстры или полетом феникса-Тао; сродни погребальному покрывалу ярко-рыжего цвета, почти как волосы самозваного коронера. Целест наблюдал за костром, наблюдал, как гаснет за горизонтом солнце, и думал: хочется курить, постыдно проспал целый день, наверняка ведь последний свой день. Постепенно пламя съеживалось до углей и фиолетово-белесой дымки, вливающейся в густеющее небо. Впереди ночь. Ночь длинна. Вербена ждет его. И ему пора.