Принцип подобия

Притихший дом казался усталым. Потемнелый мрамор – серым, грифельно-серым, как стены Цитадели; резиденция ссутулилась и сжалась, стыдясь луж засохшей крови, ошметков мяса и вороха цветов, стыдливо прикрывающих остатки битвы. Только теперь Целест заметил, что среди мертвых подсохших лепестков появились новые. Они напоминали парчу на язвах прокаженного. «Вербена спускалась в сад, пока я спал?» — Целест нагнулся, чтобы зачерпнуть бархатистое многоцветие – белые и желтые астры, синий цикорий, поздние ромашки. Интересно, заходила ли к нему? Стояла ли на пороге, молча разглядывая изуродованное лицо? Целеста передернуло. «Ненавидь ее. Враг. Ты поклялся уничтожить». Он поднялся по лестнице, миновал коридор, тоже заполненный ароматами нектара и гнили, и открыл дверь сестриной комнаты. Скрипнуло тихо, будто мяукнул неподалеку котенок. Сдвоенная комната – Элоиза и Вербена, спальни отдельные, общий «мини-холл». Карамельная горячая полутьма, извивалось свечное пламя. Серые кресла стояли в точности, как в тот день, когда в одном скрючился связанный Адриан Альена. Целест не удивился – ко всему можно привыкнуть, даже к шуточкам Амбивалента. — Привет, – сказал он, по-прежнему изучая кресло – одно и второе напротив, стеклянный стол, на нем – раскрошенный немного хлеб, яблоки, пара цитронов и ранних персиков. Начатая бутыль вина и два бокала, а по краям – четыре оплавленных свечи, которые и плясали рыжими тенями по стенам и потолку. «Будто на свидании», — после этого Целест и поднял голову. Вербена стояла возле окна, облокотилась на подоконник, для чего ей пришлось приподняться на цыпочки. Амбивалент, всеобщий враг, чудовище из преисподней – подойти и ударить лезвиями, разбрызгивая черную, наверняка ядовитую, кровь. Вербена смотрела на него. Целест – на Вербену. «Сколько месяцев прошло…» — изменилась, нет? Выхватывал каждую деталь – заострившиеся черты лица, Вербена состарилась лет на десять; в черных волосах – седина, точно лучи звезды-заколки. Заколки. Она не снимала ее. Ресницы чуть слиплись, будто от долгих рыданий, губы и покрасневший нос тоже выдавали недавний плач. Целест представил, как Вербена оплакивала убитых ею – десять слез на каждого, целое море в сумме. Вздрогнул. Вербена оторвалась от подоконника. Она была одета в голубой тренировочный костюм – короткие шорты, футболка, открывающая смуглый живот и пол-груди. Она горячая, наверное, а кожа такая гладкая, только чуть-чуть с персиковым пушком. Целест облизал губы. Амбивалент. Враг. Ненавидеть. Конечно. — Привет, — повторил он, и из костяшек пальцев щелкнуло лезвиями. «Амбивалент. Враг. Уничтожить». Он представил, как бьет – в ямочку между ключиц, смуглая кожа мягка, как шоколадное масло; Целест умел убивать быстро. Сглотнул. Вербена приблизилась на расстояние вытянутой руки. В неярком свете глаза ее потемнели, точно луну заволокло прозрачными, как кофе с молоком, тучами. Она коротко выдохнула: — Целест… — протянула руку и коснулась – шеи, мокрой от постоянно текущей слюны, подбородка и израненного лица. Горячечные пальцы. Пахнут цветочно – всеми цветами, что встречали в холле, на лестнице, гнили вместе с трупами. — Что? Урод. Извини, какой уж… — Целест, — повторила она, бережно осязая каждый выступ коллоидного шрама, поблескивающие зубы, кость возле опустелой глазницы. Она рванулась и обняла его, тесно, тепло и одуряюще-нежно; захлебываясь рыданиями и сбивчивым шепотом: — Целест. Прости меня. Пожалуйста, прости меня. Он не двигался. Амбивалент. Убийца. Древние книги – вспомни их, Голод, Чума, Война и Смерть – целых четверо. Их успешно заменил один. Девочка с лунным взглядом, которая так скучала по нему. Целест погладил смоляные волосы, задев обкусанным указательным пальцем заколку. Удобный момент – бей, но лезвия торчали так же бессмысленно, как заголенные кости правой половины лица. Вербена плакала, а он пытался утешить. У нее остро выпирают лопатки, а сердце стучит часто-часто. — Не плачь. Ладно? Ну не плачь. Отстранилась так же резко, как забирала в объятия. — Целест. Я звала тебя. Я ждала тебя. «Знаю», кивнул он, вспоминая котлован гниющих мертвецов – бескрайнее море червивой плоти; Элоизу с закрытыми глазами (и тоже этот чертов цветочный запах!), мать-плакальщицу, огонь и границу, бледного призрака-Рони, рассеявшегося в темноте и Горация с щупальцами. Декстру, ставшую красно-черной губкой и плесневую пленку на зрачках Ависа – тоже. Амбивалент. Враг. Клятва. Уничтожить. Тонко рвалась кожа на костяшках, но Целесту хотелось скорее спрятать руку – прости, не про тебя. А может, проткнуть висок, солнечное сплетение, уютную ямочку под подбородком – после того, как Вербена была сверху, Целест прикасался губами к такому невинному и интимному месту. Вербена дотронулась до лезвий, промолчала и, аккуратно миновав коричневатые от капель яда, шипы сжала ладонь. Потянула и толкнула в кресло, на ногах удержаться не удалось. Целест плюхнулся в уютную плюшевую сердцевину. «Здесь умер мой отец», подумал он, но следов крови не осталось. Только уют и персики. — Вербена, я… «Пришел убить тебя? Отомстить? Поклялся ликвидировать Амбивалента? Просто хочу спросить, какого дьявола ты взбесилась и прихлопнула Мир Восстановленный, как назойливого комара?» Вербена устроилась на подлокотнике – много ли места надо хрупкой девочке-подростку, даже если она всадник Апокалипсиса? – ерошила взлохмаченные и не слишком чистые волосы Целеста, закрывала единственный глаз, будто играя в жмурки, и улыбалась, когда он щекотал мякоть ладони ресницами. Она поцеловала его. — Позже. Ты ничего не ел больше суток, верно? Целест пожал плечами. Как будто это имело значение. Я ведь уже мертв, потому что Амбивалент не пощадит никого… Вербена протянула кусок хлеба, слегка тронутого черствинкой и золотистый, как маленькое солнце, персик. Бокал вина она держала двумя пальцами – средним и указательным. «Осторожно. Прольешь», — едва не предупредил Целест. «…какого черта я делаю». — Просто сидишь здесь. Со мной, — ответила Вербена. «Ах да. Телепатия прилагается», — он кивнул, и зажмурился, когда Вербена прильнула, по-кошачьи потерлась о грудь и уткнулась носом в затылок. Нужно действовать, но Целест ничего не мог придумать, поэтому грыз персик, хрупал жестковатым хлебом, только теперь ощущая голод – и правда, больше суток не ел; Вербена протянула бокал с вином, не отдавая. Пей из моих рук. Почему бы и нет? Светлые глаза дрожали то ли от каких-то оставшихся, невыплаканных слез, то ли оттого что расплывались жирными белыми сгустками свечные огарки. Скоро догорят, и комната погрузится в темноту. Электричества в Виндикаре давно нет. Виндикар – мертвый город, разрушенный Амбивалентом. А вино сладковато-терпко на вкус. Ударило в голову с полглотка – много ли надо полубольному измученному Магниту? Целест сжал запястья Вербены. — Почему, черт возьми? Ты же… «Прелестная танцовщица, богиня Виндикара… боги порой жестоки, но чем провинился Виндикар?» Вербена болтала длинными ногами. Она босая, у нее миниатюрные ступни – ребенка, не взрослой женщины. Седина возле заколки чужеродна, словно накрасилась маминой краской, нацепила «взрослое» платье и украшение. Встряхнуть бы ее, да… «Я хотел уйти. С тобой, и еще Рони захватить, но вообще-то – с тобой. Зачем тебе этот Виндикар, зачем мир-то уничтожать?» — Времени мало, — Вербена вздохнула. Целест дожевал и хлеб, и персик; она сползла с подлокотника к нему на колени. Теребила мочку уха и щекотала растрепанными волосами. Заколка поблескивала – однотонно с глазами, словно каменный цветок тоже хотел плакать, вместе с хозяйкой. — Я расскажу все. Ты ведь пришел за этим? – она вновь дотронулась до лезвий. – Я расскажу, Целест. Хотя сама всего не знаю… По потолку бегали тени. Теплое дыхание пахло виноградом и персиком. К черту рассказы – бросим все и все-таки уйдем, лично мне плевать, что ты Амбивалент, да хоть сама смерть с косой. Лезвия по-прежнему торчали. Целест вогнал их в кресло. — Да. Я Амбивалент. Будто выплюнула, да не слюну, а что-то горькое или гадкое, вроде мокрицы. Вербена шмыгнула носом, прежде чем продолжить: — Они меня так называют. И назвали давным-давно, еще до моего рождения… это все ученые, дешифраторам мозги запудрили, а те уже вам. Ученые и хранители Архива. — Главного Архива? – уточнил Целест. — Ну да. Иерусалимский Архив, — заученно проговорила Вербена, и предупреждая лишний вопрос: — Это место моего рождения. Мои первые слова. — Ты никогда не рассказывала, где родилась, — прозвучало упреком. — Я не помнила. Правда. Не торопись, Целест, у нас мало времени, но рассказать я должна все по-порядку. Мало времени. Боковым зрением отмечал, как тлеют и корчатся в агонии фитили, мокрый воск пачкает стеклянный стол, застывает непрозрачной лужицей. Мало времени… почему? Рано. Время можно использовать по-разному. Темно-розовые губы и прерывистое дыхание. К черту древние истории, мне хватило вымороженного подвала и железного получеловека, который потребовал платой смерть. У меня вырезали лицо, но не тело, едва не прошептал Целест, однако Вербена продолжила, и он проглотил наваждение. — Вы, Орден Гомеопатов и Магниты, считались единственным средством против эпидемии. Уничтожать одержимых, исцелять подобное подобным… только это не лечение, Целест. Это просто убийство. «Ты говоришь об убийствах?» — но не спорил, пожал плечами и кивнул. — А еще задумайся, почему знания Архива – запретны, почему контрабандисты выцепляли книги и диски по одному, почему Архив спрятан под землей? Что можно прятать? Рецепты изготовления оружия? Наркотиков? Разве Мир Восстановленный не… восстановил все это? Что на самом деле они прятали столько лет? В таких случаях полагалось знать ответ. Целест догадывался, хотя и не складывалось немного. — Тебя… но тебе восемнадцать. Или ты впрямь вечно юная богиня? – он засмеялся, раззявив обезображенную челюсть; в зеркале бара мелькнуло отражение – вроде пиратского символа, «Веселого Роджера». Целест решил смотреть на Вербену. Более приятное зрелище. Она рассмеялась тоже. — Лекарство от эпидемии. Его изобрели давным-давно. Гораздо раньше, чем появились Магниты. Пустую глазницу тихонько дергало. Боль расплывалась куда-то вглубь, гематомным пятном. Целест потер лоб, а затем теснее прижал Вербену. Ее тепло успокаивало: — Не понимаю. Извини. — Не понимаешь – чего? Почему не воспользовались лекарством? А разве толстяк и бой-баба, — Вербена фыркнула, — недостаточно объяснили? Власть Магнитов, людей со сверхспособностями — страшно. Но Магнитов-то мало, всего тысяч десять на Виндикар, все города и Пределы… Она запнулась. «Было», — уточнил Целест. До того, как ты поубивала большинство. — …а представь, если бы каждый стал… таким. Амбивалент – панацея. Подобное подобным, по вашему принципу, только не уничтожение, — она вырвалась из объятий и взмахнула руками, точно собираясь взлететь. — Не уничтожение. Пробуждение. Головная боль закралась за уши, теперь пилила шею. Целесту чудилось, будто взвалили целый валун, скалу, размером с Цитадель – или все ее развалины. Пробуждение… панацея. Вербене не идет быть умной. Нет, серьезно. Она милая девочка и универсальный убийца, но не… — Чужие слова, — перехватила, видимо, мысль и обиженно надула губы. – Ладно, я сама не сразу поняла. Только ты уж дослушай… «Мало времени», — огарки пузырились. Огонь захлебывался белым жиром. — Оно в моей памяти. Как… у человека-машины. Вербена дернулась, хлестнув Целеста по губам и шее волосами, и заговорила низким ровным голосом: — Проект «Альфа»: кодовое название «Амбивалент». Универсален. Заморожен. Эпидемия продолжается. Разработан проект «Бета»: пожиратели. Поглощение чужой силы (пометка: силы зараженных, именуемых здесь и далее «одержимыми») без наличия собственной. Предрасположенность только к одному виду атаки: физической либо психической. Пометка: проект запущен. Генетическое вмешательство: проведено. Ген: рецессивный, с проявлением в одном случае из двадцати тысяч. Дополнительные примечание: легенда о самозарождении, разработка философской базы. Разработано: Орден Гомеопатов. Название «пожиратели» не годится: негативное восприятие. Принять наименование: Магниты. — Твою мать. Не выдержал, заорал. Шуточки Амбивалента, смерть – как скучно. Сладкий десерт на последок, с объятиями, поцелуями и подражанием уроду из мерзлого подвала. Целест ненавидел Вербену. Выхватил лезвия из плюшевой массы кресла – свистнуло протяжно, подстреленной птицей. Остановился. Тонкая струйка крови текла по ключицам Вербены. Убил? Смертельное ранение? Ха-ха, я подловил (панацею) Амбивалента, я (пожиратель) спас мир… во второй раз… Вербена осторожно вернула его руку на место. Укоризненно мок рваный кошачий порез, неглубокий, но болезненный – наверняка болезненный. Хорошо, яд весь в плюше остался. — Прости, — сказал Целест. Поцеловала, будто клюнула. — Ничего. Я понимаю. Мне тоже было нелегко это все… вспоминать. — Слушай. Так получается, Магниты никакие не… то есть, мы вот высасываем одержимых, верно? — Именно так, — Вербена смотрела куда-то в сторону. На закрытую дверь Элоизиной комнаты, закрытой наглухо, как заколоченный гроб. Недоставало гвоздей и лаковой черноты. — Вот черт. Целест хмыкнул. — Я гребаный упырь. Не хочешь загнать мне осиновый кол в сердце? – еще один обрывок древних легенд. В конце концов, Мир Восстановленный всегда был продолжением мира-до-эпидемии и безраздельно тосковал по нему. От близости Вербены бросало в жар. Или от каши в голове, кипящей и булькающей каши. Лезвия зачем-то… кстати. — Но кто ты, Вербена? — Амбивалент. Мой отец создал меня втайне от остальных хранителей Архива. Вот только слишком поздно понял вторую причину, по которой проект «Амбивалент» заморозили, а во всех записях обозначили как опасный. Не только из страха перед пробужденными — сверхлюдьми. Я оказалась слишком сильной. — То есть? – от головной боли мир рассеивался в древесную труху. Кое-где мелькали блики – свечи, бокалы, хлебные крошки. Персиковая косточка на краю стола напоминала крохотное сердце. Из-под двери комнаты Элоизы сыпались комья земли, будто мечтал оттуда выбраться беспокойный мертвец. «Еще один упырь», отсутствующе подумал Целест. Не смешно. — Слишком сильной. Я могу все – как воин, как мистик… но пробуждать по-настоящему – нет. Только превращать людей в своих рабов, в «разумных одержимых». Отец едва не застрелился, когда понял это. — А. «Что говорил человек из стали? Невозможно уничтожить? Всемирное зло? Враг? Недурно постарался. Как его звали? Пеней? Точно, и Дафна, прелестная нимфа…» — Отец стер мне память и научил танцевать. Мы бродили по Пределам и городам, может быть, скрывались от хранителей Архива, — не знаю. Десять лет он искал средство исправить то, что создал… Вербена наклонилась близко-близко. Тронула языком заголенные зубы и дыру в щеке – осторожно, чтобы не поранить. Целест зажмурился, отвечая на поцелуй. — Он нашел его. — Что-нибудь гадкое? – блеклая попытка пошутить. Целест угловато улыбнулся: извини, меня огрели мешком по черепу. Не в лучшей форме. — Ты мог бы догадаться. Ты же из Ордена Гомеопатов. Принцип подобия, — в тот момент погасла одна из свечей, а вторая задрожала, как эпилептик в припадке. Вербена тоже мелькала, тенью с лунными глазами, нечеловеческая красота. — Магниты. Вы. Целест рванул кресло. Поролоновая мякоть вывалилась бледно-желтыми комьями. Целест рванулся прочь, отталкивая Вербену – прости, я не могу больше, — к окну, за которым темнота собиралась по капле, словно дождевая вода в специально оставленной посуде. Распахнул окно, изгоняя запах воска. С улицы пахнуло дождем. — К чертям. «Не хочу знать. Не хочу». — …Объясни мне, Вербена, почему ты убивала? Почему убила собственного отца, пробуждала… — слово было терпковато-сладким, как давешнее вино, только на языке свернулось в уксус, — разумных одержимых, разгромила Цитадель? Элоизу – за что? Магнитов? Винсента, Тао, Ависа, Декстру… че-ерт! В Пестром Квартале целая яма мертвецов. А Тао сжег себя, уничтожая тех, кого ты держала здесь. Я не хочу знать остальное. Ответь: почему. Ливень выхлестнулся из неба. Бил тяжелыми летними каплями, заставляя волосы Целеста потемнеть до каштановых. Он дышал свежестью, раздувая ноздри – единственную ноздрю. Вербена жалась к креслу. Похожа на кошку, которую пинком прогнали, — Целест почувствовал себя последним мерзавцем. Амбивалент – не оправдание. Она девчонка… и *его* Вербена. — Я ничего не помнила, Целест. Честно. Ничегошеньки. Я не прикидывалась, и не играла с вами… то есть, теперь понимаю, для чего отец привел меня в Виндикар. Но у него ничего не получилось. Потому что я была слишком сильная, без памяти и силу контролировать не могла. Вот так я и убила его. А потом… я жила, как обычный человек, и была обычным человеком. Меня даже тесты ведь не «выявляли»… Вербена сорвалась на рыдания как-то внезапно и тихо. Целеста словно хлестнули – мокрой тряпкой, по шраму и дыре в глазнице. — Прости, — оторвался от улицы и дождя. Вернулся. Обнял, конечно, любая ссора заканчивается примирением, даже если уничтожен целый город. — Я вспомнила в тот день, когда… Не договорила. Но – куда понятнее, урод в зеркале скалился безумной пустотой, а внутри что-то дергалось и кровоточило, будто тысячу скрепок прямо под сердце вогнали. Целест сполз на колени. — Прости. Прости меня. — Я пыталась! Пыталась сдерживать! Я наказала только тех, кто… и то – не всех, толстяка и бой-бабу, и тех, кто лыбился, пока тебя уродовали… А потом спряталась здесь… Но я не могла больше удерживать силу. Я уже была – Амбивалентом. Теперь она сидела на полу рядом, держа друг друга за руки. Дурацкая, мелодраматичная сцена. Хорошо, никто не видит. — Магниты, — сказал Целест. – Ты сказала, мы можем… «Остановить? Спасти остатки мира? Да к дьяволу!» — …вылечить тебя. Он замолк. Внутренности скрутило комком, а комок болтался то ли в горле, то ли в солнечном сплетении, то ли возле пяток. Да-нет. Последний патрон – раньше это называлось русской рулеткой. Почему русской? Неважно. Швырялся горстями влаги дождь. Дверь в Элоизину комнату приоткрылась и захлопнулась вновь. На пороге осталось несколько комьев земли и камней. Целест отмечал автоматично, не делая никаких выводов, единственный глаз вращался в орбите. Он закусил и грыз здоровую губу, точно пытаясь содрать кожу со второй половины лица. Что угодно – ради Вербены. Спасти. Уничтожить. Спасти. Вылечить. — Не вылечить, Целест, — Вербена побледнела до оттенка расплавленных свечей, стеклистой слюдяной пленки. – Подобное подобным. Это средство — призыв. Двойной призыв – воина и мистика. Это уничтожит и меня, и Магнита, который призовет первым. Зато второй, забравший мою силу через первого, будет настоящим Амбивалентом. Тем, кто навсегда остановит эпидемию. Тем, кто сделает людей «воинами» и «мистиками» — всех людей, Целест. Тем, кто сможет пробуждать. Целесту мерещился запах духов, крови, пота и нейтросети. Он застрял в том дне, когда лишился лица, а Вербена перестала быть собой. Приговор – Печать. Печать – приговор. Вербена свой зачитала самостоятельно. А он растерялся, и перебирал темные пряди, бормотал что-то о лечении, ведь должен же быть способ, всегда какой-то выход. Поклялся убить? Неважно. Забудь об этом, я спасу тебя. Герои всегда спасают тех, кто им дорог – тоже из старых легенд. Поверь мне, Вербена. — Спасу. Придумаю, — голос звучал издалека. Невнятные, полупроглоченные слова. Как Вербена разбирала то, что он говорит? Она верила. Она подхватила его, заставив неловко подняться на ноги. В полумраке зубы поблескивали слепящее-бело, как раковины у морского берега. — Вербена… Танцевала. И увлекала его в танец, совсем несложно, шаг за шагом, удерживай за руку и отмеряй всплески бликов от гаснущей свечи. Дождь, дыхание – отличная музыка. Вербена вплела себя и Целеста, просто пара нитей – рыжая и серебристо-черная, нитям не бывает больно, даже когда они сгорают или рвутся. Он сбивался с ритма, но затем подчинился. Вербена молчала, а Целест знал, что оно означает. «Все будет хорошо». Теперь вел Целест. Вперед-назад, раз-два-три. Небольшая комната расступалась, стол с недопитым вином, недоеденным хлебом и догорающей свечой отдалился куда-то в Пределы, зато хлестал прохладный дождь, и Целест думал о причащении и венчании. Вода – это символ… чего-то там. Неважно. Целест подхватил Вербену за талию. В очередном па они шагнули с подоконника, зависнув между небом и землей, в холоде ливня и под гроздьями лиловых молний. Кто кого удерживал? Тоже неважно. Мы не упадем, обещал Целест. Доверяй, мы не упадем. Он прижался остатками губ к смуглым губам Вербены. А затем она подтолкнула его обратно к окну, где захлебывалась собственной бесцветной кровью последняя свеча. — Спасибо, Целест. Но мое время почти закончилось, — она высвободилась из объятий, словно меж пальцев скользнула лунно-светлая речная вода. Целест тупо воззрился на пальцы и на Вербену: — Постой. Ты про… Магнитов? Черт. Что-нибудь придумаем. Их мало осталось, — он осекся, потому что звучало обвинением, — но… нет. Я не хочу, чтобы тебя призывали. Придумаем другое. Вылечим. Вербена приложила палец к его рту – там, где спазматично подергивался за вскрытой челюстью язык: — Время. Закончилось, — секунду ее лицо было сплошным страхом, карнавальной маской ужаса. – Я… Он успел подхватить ее, кукольно улыбающуюся и мертвую.