Nothing new, how about you?

До того дня Персивалю Грейвсу казалось, что он и не знал никогда раньше, что такое любовь. Он любил свою жену, когда-то давно, еще в колледже. Она была красива, весела, за ней волочились парни, но она выбрала отчего-то его – обычного, ничем не выбивающегося из компании, не распространявшегося напрямую случайным людям о своих амбициях. Персиваль чем-то зацепил ее, и она потянулась к нему, возможно ощутив защиту и безмятежность за его спиной. Вот только потом ей все это быстро наскучило. Они стали реже проводить время вместе, взрослели... И их интересы менялись. Грейвс хотел созидать, ее тянуло на волю и свободу. Она принимала его, как должное, он ее – как неуловимую строптивую музу, вольную делать так, как ей заблагорассудится. Они были обречены, это было только вопросом времени, и оставалось ждать, когда придет осознание. В один момент они сели откровенно поговорить и пришли к общему знаменателю – чувства прошли, влечение угасло, они больше не были парой – просто два человека, живущих вместе.

~ ~ ~ ~ ~

Долгое время в телефоне Криденса значился только один контакт – номер Персиваля. Эта простая вещь невольно напоминала, что по большей части в его жизни и нет никого, кроме Грейвса. Юношу не пугало это, потому что в действительности все обстояло именно так. Однако он все же вновь чувствовал свою зависимость от другого человека, пусть даже тому не было в тягость заботиться о нем. Криденс не любил свою зависимость от Грейвса, но и не мог без нее жить. Ему было сложно даже представить, что бы было, если бы он никогда его не знал, если бы его усыновила какая-то другая семья. Семья. Какие бы ни были их с Грейвсом отношения, и какой бы термин не пытался подбирать Криденс – они были семьей, пусть эта семья была не самая обычная в привычном понимании с заложенной строгой иерархией. Они поддерживали друг друга, зная, что больше у них никого нет, проводили вместе свободное время, сталкивались с неудачами, проживали радостные моменты. Конечно, это было не совсем правдой, – никого, кроме Персиваля, не было только у Криденса. Грейвс же имел семью, он не раз рассказывал о своих родителях, которые жили на востоке Лонг-Айленда, но виделся с ними довольно редко в последние годы, время от времени разбавляя нечастые встречи телефонными звонками. Наверно все поменялось с появлением Тины, навещавшей их иногда. Криденс уже не понимал, отчего на первых порах общение с ней было таким неловким и однобоким. Он боялся подпускать к себе кого-то еще, нового и незнакомого, но Тина… возможно, сама просто не знала, как подступиться к нему, чтобы наладить контакт? Голдштейн приезжала к ним в гости, временами они гуляли втроем, в редкие моменты девушка звала их с Грейвсом к себе, когда дома не было ее сестры с мужем, и Криденс был благодарен ей за это. Она чутко понимала, что внезапно обрушившееся на него знакомство могло оказаться некомфортным, пусть эти незнакомые люди и желали ему добра. Спустя некоторое время Криденс все же решился спросить у Тины ее телефон, и в тот момент у него в жизни появился еще один человек, к которому он мог бы обратиться практически по любому вопросу. А потом появился и третий. Криденса уже давно беспокоила мысль, что он так и не поблагодарил Ньюта за все, что тот для него сделал. К тому же Скамандер был ему симпатичен как человек. Ньют был немного странным и замкнутым парнем с добрым сердцем, и Криденс поневоле потянулся к нему с самого первого их разговора. Разница между ними была в том, что Ньют, пусть и проживал свое одиночество, всегда комфортно существовал в нем. Криденс же поначалу страстно желал сбежать ото всех, но при этом его повергала в шок мысль, что может остаться один. В одиночестве ему было неуютно – он оставался наедине с собой и собственными мыслями, которые обычно никогда не приносили ничего хорошего, словно он по привычке продолжал накручивать себя, даже когда в его жизни все было хорошо. Единственной представлявшейся Криденсу возможностью связаться с Ньютом – это позвонить в приют, которого он старательно избегал даже в мыслях. Что уж говорить о том, чтобы приехать туда или хотя бы позвонить? Но других идей у него не было. Он мог бы, конечно, попросить позвонить Грейвса или Тину, но не хотел утруждать их или давать понять, что чего-то боится. В конце концов, Криденс все же решился найти в интернете номер приюта и позвонил. К его разочарованию трубку снял не Ньют, но зато он узнал, когда тот появится на работе. — Добрый день. Могу я поговорить с Ньютом Скамандером? — спросил он, позвонив во второй раз. — Криденс, это ты? К его великому удивлению, Ньют узнал его с первых слов. Он искренне обрадовался звонку, и они довольно долго провисели на телефоне – Криденс даже не подозревал, как соскучился по этому улыбчивому и скромному молодому человеку, пока не услышал его голос. Юноша рассказывал о неделях, проведенных в доме Грейвса, новых впечатлениях, и только после того, как отключил звонок, поразился, с каким ажиотажем делился с Ньютом пережитыми событиями, словно ему подлили сыворотку правды. Лето еще было в разгаре, хотя осень стремительно приближалась, и они с Грейвсом выбирали школу, в которой Криденс проведет два последних года. Гардеробная его стремительно пополнялась, в основном благодаря Тине. Грейвс ненавидел магазины, так что решительно снял с себя ответственность, перевесив ее на девушку. Тина же, сама будучи не в восторге, брала с собой сестру, периодически сдерживая ее, когда та слишком увлекалась. Криденсу сразу понравилась Куинни. Он никогда не общался с подобным типом людей, в основном его скромное окружение составляли люди тихие и замкнутые в себе под стать ему самому. Куинни была совершенно иной. Она сразу прониклась симпатией к Криденсу, немного пугая его на первых порах своим вниманием, но это быстро прошло, когда юноша твердо уверился в том, что ее намерения были искренни и легки, пусть иногда и граничили с навязчивостью, продиктованной любовью заботиться обо всех. Гардеробная Криденса была полна воспоминаний – для него это были не только вещи, но и истории, наполненные усталыми замечаниями Тины и жизнерадостным оптимизмом Куинни, улыбками, смехом, запахом корицы, кофе и свежей выпечки. Когда Криденс на буднях оставался дома один (что с приятным удивлением отметил Грейвс, после того как тот прекратил говорить «твой дом», и стал называть его и своим тоже), он по-прежнему включал телевизор, создавая иллюзию компании. Криденс никогда никому не признался бы в этом, но иногда он брал вещи Грейвса, до сих пор лежавшие в его гардеробной, надевал футболку, которая по-прежнему висела на нем мешком, и чувствовал необъяснимое умиротворение, словно Персиваль был дома. Спустя некоторое время он твердо уверился в том, что больше не хотел быть один – его окружали интересные и добрые люди, и Криденс тянулся к ним, как бы ни пытался показывать обратное. Он нуждался в них. Было нечто удивительное в том, что все – и Грейвс, и сестры Голдштейн, и Якоб с Ньютом, – будучи старше, никогда не относились к нему, как к ребенку, а принимали за равного. Может быть, дело было в том, что уже в шестнадцать Криденс не уступал им в росте, или виной тому был стиль, со вкусом подобранный для него Куинни, придававший ему по-взрослому опрятный вид, но он словно преобразился. Иногда Криденс не узнавал себя в зеркале. Он больше не походил на запутавшегося мальчика из приюта: угловатая худоба сгладилась благодаря полноценному питанию, поменялась прическа, осанка, улыбка выходила естественной, а не так, будто мышцы лица с трудом справлялись с непривычной мимикой. Криденсу казалось, что поменялся даже взгляд, ставший более открытым и уверенным. Наверно, именно тогда перед ним впервые встал вопрос собственной привлекательности. Во времена жизни в приюте Криденс никогда не старался производить впечатление, скорее наоборот пытался выглядеть невзрачным и незаметным. Однако сейчас, невольно наблюдая за остальными, он ловил себя на желании нравиться и привлекать внимание. Криденс начал задумываться о том, как другие люди воспринимают его не только с точки зрения собеседника, но и внешне. Он наблюдал, обращая внимание на манеру других подать себя, на поведение, взгляды и прочие неуловимые мелочи, и невольно замечал какие-то перемены в окружавших его людях. Например, Ньют, познакомившись со всеми, начинал все больше смущаться при общении с Тиной, и Криденс гадал, что же могло послужить тому причиной, потому что сама Тина стала более расслабленной, иногда закрывая глаза на шалости, от которых прежде пришла бы в возмущение. Якоб и Куинни были и вовсе удивительным примером для Криденса, который до этого сталкивался с возлюбленными только в книгах. Он с любопытством наблюдал, как интуитивно они проявляют знаки внимания. У них были долгие годы, чтобы изучить друг друга вдоль и поперек, полюбить еще сильнее, и иногда казалось, что один может угадать, о чем думает другой. Криденсу никогда не приходилось прежде любить самому, и оттого вдвойне интереснее было следить за союзом четы Ковальски и только зарождавшейся симпатией Тины и Ньюта, которую Куинни и сам Криденс видели невооруженным глазом. Но все же иногда он чувствовал себя лишним рядом с ними. Персиваль не любил шумных компаний, и потому довольно редко присоединялся к ним, предпочитая проводить это время дома в одиночестве. Криденс не мог понять, было ли это естественным желанием Грейвса или же он просто не хотел ему мешать общаться с новыми друзьями? Так или иначе, когда они оставались дома вдвоем, Грейвс был как всегда открыт и умиротворен, не давая поводов сомневаться в том, что ему уже не так интересно вместе с Криденсом. — Ты любил когда-нибудь? — однажды спросил он Персиваля во время воскресного завтрака. — Бывшая жена считается? — мрачно усмехнулся Грейвс, намазывая горячий тост маслом, которое тут же плавилось под ножом. Грейвс никогда не рассказывал подробностей о своем браке, и Криденс из солидарности не спрашивал. Но теперь он не мог удержаться от вопросов. — Почему вы расстались? — невинно произнес он, словно это была светская беседа о погоде. — Она любила весело прожигать жизнь, а я был нелюдимым и мрачным затворником. Мы поженились сразу после колледжа, и это оказалось ошибкой – наш брак не продержался долго. А еще я слишком много времени проводил на работе, — буднично объяснил Грейвс и захрустел тостом. — Не сказал бы, что ты находишься на работе дольше положенного, — удивленно отметил Криденс, грея руки о горячую чашку с кофе. — Отныне я стараюсь не задерживаться и приходить пораньше домой, — ответил Грейвс как ни в чем не бывало, но через мгновение чуть нахмурил брови и подозрительно на него посмотрел. — А почему ты спрашиваешь? — Я провожу время с двумя влюбленными парочками, вот мне и интересно, — невозмутимо ответил Криденс, поднеся к губам чашку, и многозначительно выгнул бровь. — Тина? — догадался Грейвс. — И Ньют, — кивнул Криденс. — Мисс Голдштейн потянуло на студента, значит, — усмехнулся Грейвс и покачал головой. — Он в магистратуре и перешел на последний курс, — снисходительно объяснил Криденс, заступаясь за Ньюта. — И они почти одного возраста. — Повезло им, — хмыкнул Грейвс. Больше они не возвращались к этой теме, однако при редких появлениях Персиваля в их шумной компании, Криденсу казалось, что он иногда наблюдает за Тиной и Ньютом, словно проверяя его догадку. Если бы кто-то сказал Криденсу полгода назад, что он станет частью такой пестрой и разношерстной группы людей, то решил бы, что этот человек сошел с ума. Но правда была в том, что он органично влился в эту компанию, несмотря на возраст. Криденс был желанным гостем на дне рождения Тины, Ньют брал его с собой в питомник для животных, где тот занимался волонтерством. Он заглядывал в булочную Якоба, чтобы купить что-нибудь к чаю для них с Персивалем, и ходил по выставкам вместе с Куинни. Куинни стала его проводником в мир искусства. Август уже сходил на нет, и Криденс не мог выкинуть из головы мысли о предстоящем первом дне в новой школе. Когда он в очередной раз пришел в гости к «Ковальски и Голдштейн», как Якоб в шутку называл их дом, подражая юридическим конторам прошлого века, от чуткого взора Куинни не удалось скрыть его душевное состояние. — Криденс, милый, — обратилась она к нему, — тебя что-то беспокоит? Криденс старательно приучал себя делиться переживаниями с близкими людьми, а не увиливать от прямого ответа, хотя подчас это давалось ему с трудом, особенно под проницательным взглядом Грейвса. — Я думаю о том, как впишусь в новой школе, — честно признался он, и Куинни сочувственно вздохнула, похлопав его по руке. Поначалу это смущало Криденса, он не привык, что кто-то мог прикасаться к нему (может быть за исключением прикосновений Грейвса), но тактильный «разговор» был важен для Куинни, словно она могла через прикосновения понять чужие мысли, и он со временем перестал заострять на этом внимание. — Все будет замечательно, — сказала она, улыбаясь. — Ты чудесный молодой человек и сразишь всех. А если кто-то останется глух, то значит так ему и надо. Криденс усмехнулся, качая головой. Это было поразительной способностью Куинни – делать незначительные комплименты, будто она сама не осознавала, что говорит. — Я знаю, что тебе нужно, — заговорщически произнесла она, обернувшись на Тину, словно та могла возразить. В голове Криденса успела пронестись вереница всевозможных идей, которые он мог услышать, но никак не это: — Мы должны сходить на мюзикл. — Мюзикл? — удивленно переспросил Криденс и тоже посмотрел на Тину, будто она могла объяснить ему, что происходит, но та лишь пожала плечами: — Я принесу чай. — Мюзикл, Криденс, — назидательно продолжила Куинни, когда сестра вышла из гостиной. — Уверяю, тебе понравится. Ты развеешься. Я с удовольствием составлю тебе компанию, если хочешь. С той поры они успели побывать до конца года на «Злой», «Звуках музыки», «Чикаго» и прочих. Криденс, к тому моменту уже успевший в полной мере познакомиться с музыкой и сформировать свои собственные предпочтения, столкнулся с удивительным миром театра. Он вспомнил давнишний разговор с Грейвсом, когда тот делился своими представлениями о будущем Криденса в школе, и мысли о школьном театре и хоре приобрели особый оттенок. С момента своего первого визита на Бродвей Криденс понял, на какие факультативы точно хотел бы попасть, пусть даже выяснится, что он ничего не умеет. Грейвс его идее искренне удивился, особенно когда узнал, что Куинни сводила его на мюзикл, но от души порадовался тому, что Криденс нашел себе увлечение по душе, которое живо захватило его воображение. — Всегда мечтал прийти в школу и посмотреть на школьную постановку, — пошутил Персиваль и схлопотал диванной подушкой по голове. — Хэй! — Думаешь, я не гожусь для этого? — с вызовом произнес Криденс, подозрительно сощурившись. Грейвс заулыбался. Когда Криденс переходил на подобный тон, это означало, что он костьми ляжет, чтобы доказать, на что способен. — Хорошо, тогда спой мне что-нибудь, — попросил он, удобно устроившись на диване. — П-прямо сейчас? — опешил Криденс, широко распахнув глаза. — Да, сейчас, — подбодрил его Грейвс, сложив руки на груди, давая понять, что не шутит. — Я не могу без репетиции, — нашелся Криденс, и Грейвс бросил ему подушку назад. — Как же ты пойдешь на прослушивание? — невозмутимо продолжил Персиваль. — Ты решил убить мою мечту в зародыше, — догадался Криденс и поник. — Глупости, ничего такого я не хочу, — покачал головой Грейвс, сев ближе, и опустил ладонь ему на плечо. — Наоборот, я предлагаю тебе зрителя. Если сможешь спеть что-нибудь мне, сможешь сделать это и прилюдно. Как насчет концерта на воскресном вечере у Ковальски и Голдштейн? — Ты нарочно дразнишь меня, — нахмурился Криденс. — Я хочу, чтобы ты преодолел стеснение, — не согласился Грейвс. — Молодой человек, которого я встретил в канун Рождества, никогда не сказал бы мне о подобном желании. Возможно, и не пожелал бы даже подобного. Ты сильно изменился, повзрослел, раскрылся и доверился новым людям. В очень короткий промежуток времени ты провел над собой колоссальные перемены, и я хочу, чтобы ты и дальше двигался в том же темпе. И потому я поощряю тебя к тому, чтобы ты не оказался на прослушивании в хор или театр, внезапно испугавшись толпы таких же новичков, как ты, и комиссии, а подготовил себя заранее. Юноша заворожено слушал его речь и не мог понять, когда этот человек успел так хорошо изучить его самого и его страхи? Грейвс оказался прав – Криденса слишком захватила идея, и он даже не задумался о том, как ее реализовать, что было для него несвойственно, потому что он всегда старательно выверял каждый шаг. — Хорошо, я приму эти замечания к сведению, — официально заявил Криденс, грациозно поднявшись с дивана и, сделав шутовской поклон, ушел к себе в комнату. Оставшись в гостиной в одиночестве, Грейвс со стоном откинул голову на спинку дивана и закрыл глаза. Трудности, которых он опасался, отступали: Криденс созрел для того, чтобы говорить о своих желаниях, проявлять инициативу и раскрепощаться. Грейвс даже не представлял, каких еще ему ждать открытий. — Как быстро растут дети, — произнес он вслух и тихо хмыкнул, закрыв глаза ладонью. Жизнь с Криденсом походила на вулкан. Грейвс не представлял, в какой момент он затихнет на долгое время, что склоны горы успеют покрыться густыми изумрудными лесами, начнет предостерегающе коптить воздух или же заставит землю содрогнуться в преддверии опасности. Однако нельзя было отрицать, что Персивалю искренне нравилось подобное затишье перед бурей.

~ ~ ~ ~ ~

Возвращаясь домой с работы, Грейвс предвкушал спокойные выходные, которые он проведет дома. Криденс, скорее всего, в очередной раз наведается к кому-нибудь из своих друзей, так что у него будет в запасе несколько часов отдыха наедине с самим собой. Он привычно ожидал услышать включенный телевизор, но в квартире была тишина. Грейвс взглянул на часы – было начало восьмого, и Криденс уже должен был вернуться из школы. Сегодня был его первый день, и Грейвс с трудом мог представить, что могло его так надолго задержать. Он отворил дверь в гостиную и увидел там Криденса, лежавшего на диване спиной к нему. — Спишь? — тихо спросил Грейвс, не переступая порог. — Нет, — глухо прозвучал ответ, Криденс даже не шелохнулся. — Как в школе? — осторожно продолжил Грейвс. — Нормально, — равнодушно ответил Криденс и развернулся лицом к нему. — Я все это время переживал, как дурак, но было никак. Вообще никак. — Вообще никак? — заинтересовался Грейвс, проходя в гостиную. Отодвинув ноги Криденса к спинке, он опустился на край подушки и внимательно посмотрел на него. — Совсем? — Совсем, — согласился Криденс, разочарованно поджав губы. — И все же? — не сдавался Грейвс. — Я думал, ты ждал этого момента. Нормальная школа и все такое. Давай, рассказывай, мне же интересно. — Я пришел, — монотонно забубнил Криденс. — Посидел на уроках, сходил на обед, потом опять уроки. Вернулся домой. Вроде все. — Не буду спрашивать, подружился ли ты с кем-нибудь или даже общался, но… как хотя бы класс? — Грейвс давно не наблюдал за Криденсом такого подавленного состояния. Но опасений, что что-то произошло, не было, иначе тот, наоборот, бы из кожи вон лез, чтобы сделать невозмутимый вид, и Персиваль ничего не заподозрил. — Класс, — протянул тот, вновь отворачиваясь. Они некоторое время провели в молчании – Грейвс не хотел вытягивать ответы силой и надеялся, что через несколько минут Криденс не выдержит и выложит все сам, что и произошло: — Я тебе скажу, в чем дело, — вдруг выпалил Криденс, резко сев. — Я шел с уверенностью в том, что на меня опять обрушится поток негатива, к которому я привык в приюте. Но меня просто не замечали. А класс… я не знаю, о чем с ними можно общаться. Они такие… — Дети? — подсказал Грейвс, внимательно слушая. — Да, — Криденс щелкнул пальцами, словно его озарила мысль, — дети. На занятиях было еще ничего, но в столовой… я сидел, слушал их разговоры, — медленно произнес он, смотря сквозь Грейвса. — И понимал, что у меня с ними нет ничего общего, никаких тем. Совсем, — он посмотрелся в глаза Грейвсу, нервно покачивая коленом. — Думаешь, я зазнаюсь? Грейвс усмехнулся, откинувшись на спинку дивана, и, тихо простонав, повернул голову. — Ты много времени общаешься со взрослыми, ты привык к нам. Конечно, ты находишь сверстников слишком очевидными, — объяснил он, пожав плечами, мол «а ты чего ожидал?» — Но мне с ними вместе учиться два года... Я же не могу вечно молчать, — развел руками Криденс. — Тебе не нужно молчать, есть же преподаватели. К тому же ты хотел пойти в драмкружок – вдруг найдешь людей по интересам там? — напомнил Грейвс. Криденс подтянул ноги к груди и обнял колени. — Меня будут считать лузером, — неохотно признался Криденс. — Конечно, тебя будут считать лузером, если ты не будешь больше всех шуметь и обижать тех, кто слабее, — фыркнул Грейвс. За эти два месяца, что они жили вместе, Персиваль давно понял, что воспитатель из него выходил ужасный, зато с ролью циничного советчика он справлялся на ура. — Как бы ни было печально, но школы обычно работают по такому принципу. — А частные школы? — вдруг спросил Криденс и замахал руками, увидев, как брови Грейвса поползли вверх. — Я не хочу в частную школу, я просто спрашиваю. — Ну, — протянул тот, закинув руки за голову. — В частных школах обычно все еще жестче. Для начала тебе, скорее всего, придется жить в общежитии… — О нет, еще раз я бы подобное не выдержал, — с отвращением сказал Криденс, и Грейвс хмыкнул. — Самое главное, — назидательно произнес Грейвс, ткнув в сторону Криденса пальцем, — лишний раз думай, что говоришь всяким придуркам, и не нарывайся, а то за такое могут и побить. — Я скажу им, что живу с полицейским, — ухмыльнулся Криденс. — О да, который работает с трудными подростками, — подхватил Грейвс, — и они сразу решат, что ты опасен, раз полицейский даже боится оставить тебя в участке. — Я не это имел в виду, — Криденс скептически на него посмотрел. — А что они попадут к тебе, если будут плохо себя вести. — Ты хочешь, чтобы с нами жил кто-то еще? — засмеялся Грейвс, и Криденс, фыркнув, хлопнул его по руке. Грейвс любил сводить проблемы к шутке, но как бы Криденс ни старался сердиться, у него ничего не выходило. Грейвс смеялся заразительно, в уголках глаз залегали лучики морщинок, и Криденс не мог удержаться от того, чтобы в конечном итоге не улыбнуться в ответ, несмотря на то, как раздражался до этого. Всего каких-то два месяца… Они знали друг друга уже целых восемь, но именно эти два окончательно перевернули жизнь Криденса. Ему казалось, что приют, неприятные соседи, жесткая постель, ворчливая Мэри Лу, постоянные напряжение и ожидание – все это было словно не с ним. Он так быстро успел привыкнуть к тому, чем наполнена его жизнь сейчас, что было страшно подумать – каково бы было, вдруг лишись он всего в один миг. Наверно, Криденс бы просто не выдержал и сорвался. Он уже не мог представить свою жизнь без Грейвса. Мужчина стал ему по-настоящему дорог, совсем не так, как прежде, когда они виделись всего несколько раз в неделю на пару часов. Теперь они жили вместе. Перед сном Криденс иногда напоминал себе, что буквально в нескольких метрах от него в своей спальне засыпает Грейвс, и ему становилось спокойнее от этой мысли, он чувствовал себя в безопасности. Даже когда они находились врозь, Криденс всегда мог позвонить ему – фактически теперь он никогда больше не терял с ним связь. Это было очень ценно для него. Он никогда не забудет моменты, когда ему было тошно и плохо в приюте, но не было возможности не то, что просить о помощи, а даже услышать его голос. О помощи Криденс просить не любил и не умел, но Грейвс словно интуитивно чувствовал, когда ему нужна его поддержка, и приходил сам без лишних слов. Он так до сих пор и не рассказал ему о том, как прошли последние недели в приюте, и сам пытался забыть их, как кошмарный сон. Но поцелуй, который случился на лестнице, было невозможно выбить из головы. Уж об этом он точно не скажет никому и никогда, во всяком случае не Грейвсу. Криденс знал, что тот не будет его осуждать, да и о каком осуждении может идти речь, когда поцеловали его, а не он сам? Но Криденс ясно видел грусть и жалость в глазах Грейвса. Он просто не вынес бы, если увидел это в живую. Шли дни, недели, сентябрь близился к концу, Грейвс пропадал на работе, Криденс исправно посещал школу и готовился к урокам. Он так и не смог пока завязать с кем-то диалог, но, скорее, не потому, что все его игнорировали, а из-за того, что не хотел сам. Грейвс был прав – он слишком привык проводить время в его компании, вместе с сестрами Голдштейн, Ньютом и Якобом, так что теперь найти точки соприкосновения было сложнее оттого, что ему уже неинтересно со сверстниками, когда он успел познать более зрелое общение. Зато он очень любил проводить время со своими настоящими друзьями, которые ни разу не дали повода подумать, что воспринимают его, как ребенка. Куинни обожала Криденса, относясь к нему, как к своему племяннику – она продолжала вытаскивать его в свет и была безгранично счастлива, зная, что их вкусы совпадают. Иногда, когда Персиваль уезжал с работы на полицейской машине, он учил Криденса вождению, которому подобная затея казалась ужасной, потому что он постоянно переживал, что их забавы может увидеть какой-нибудь другой полицейский, и тогда они не оберутся проблем. У Ньюта, помимо работы, снова началась учеба, и они стали видеться реже, и по Тине было заметно, что ее этот факт тоже сильно огорчает. Насколько было известно Криденсу (о чем ему по секрету поведала Куинни), Тина и Ньют так и не продвинулись дальше того, чтобы передать сахарницу во время чаепития. Пожалуй, именно Куинни была тем единственным человеком, которому Криденс мог бы рассказать что-то личное, не боясь при этом жалостливых или осуждающих взглядов, зная, что она всегда отнесется к ситуации с пониманием. — В школе есть какая-нибудь девочка, которая тебе понравилась? — как-то спросила она, возясь на кухне с выпечкой. Они с Якобом каждый раз с боем отвоевывали друг у друга кухню, и в тот раз победа была за ней. Из гостиной доносился смех Тины и голос Якоба, рассказывавшего ей и Ньюту какую-то историю, так что Криденс не боялся быть услышанным. — Я бы не сказал, — он равнодушно пожал плечами и попытался утащить из-под носа у Куинни пару долек яблока, за что схлопотал по руке. — Почему? — искренне удивилась она, отвлекаясь от теста, которое распределяла по форме для выпечки. — Мне никто не нравится, — честно ответил Криденс, поставив локти на стол и наблюдая за руками Куинни, ловко укладывавшими кусочки яблок поверх теста. — И я не знаю, как я пойму, что мне кто-то нравится, что я почувствую. — Ты поймешь, когда это произойдет. Возможно, не сразу, просто здесь нужен опыт. И еще – умение слушать себя, — с улыбкой сказал Куинни, бросив на него короткий заинтересованный взгляд. — Корицы добавить? Криденс невнятно кивнул, задумавшись о том, что именно должен услышать. Он всегда имел представление о своих желаниях, но обычно это касалось каких-то материальных вещей. В духовном плане все было намного сложнее. У Криденса никогда не было живого примера любви между родителями или их любви к своему ребенку, оттого он и наблюдал со стороны за взаимоотношениями Куинни и Якоба и неловкими попытками сближения Тины и Ньюта. — Довольно трудно услышать себя, когда не очень представляешь, что такое любовь, — откровенно признался Криденс, зная, что Куинни поймет его. — Милый, — вздохнула она, на некоторое время прекратив заниматься яблочным пирогом, — мы все тебя любим. Якоб, Тина, Ньют, Персиваль, я в тебе вообще души не чаю. Мы любим тебя и потому заботимся о тебе. — Как друзья, — подчеркнул Криденс. — Я говорил немного о… Куинни понимающе улыбнулась, накрыв яблоки тонкой лепешкой, и принялась защипывать края. — Если мы говорим о любви не в платоническом смысле, а еще и... сексуальном, — с расстановкой начала она объяснять, хитро подмигнув, и Криденс старательно отвел взгляд, — то здесь появляется немного иной оттенок в эмоциональном плане. Тебе хочется больше времени проводить с этим человеком, ты скучаешь по нему, сложно представить жизнь без него. Он привлекает тебя внешне, но независимо от внешности. Тебя тянет к нему, как в духовном, так и физическом плане, — в этом месте Куинни сделала многозначительную паузу, проказливо улыбнувшись смутившемуся Криденсу, и взяла деревянную зубочистку, чтобы сделать в тесте отверстия для пара. — Ты принимаешь, но еще больше готов отдавать, тебе доставляет удовольствие делать приятное любимому человеку. Любовь означает, что приходится идти на уступки перед самим собой, чтобы любимому человеку было проще и лучше. Редко, когда любовь обходится без каких-то жертв на самом деле, — в этом месте Куинни грустно вздохнула, продолжая прокалывать тесто. — Любовь – это то, что заставляет с улыбкой вставать по утрам и засыпать ночью. Если это взаимная любовь. Если же объект твоих воздыханий не проявляет к тебе ответного внимания, то все гораздо болезненнее… — И ты думаешь, что я смогу повстречать кого-то вроде… — перебил ее опешивший от столь подробного ответа Криденс и помотал рукой в воздухе, изображая все то, что перечислила ему Куинни, — такого человека? В школе? — Иногда бывает и так, — легкомысленно согласилась Куинни и открыла раскаленную духовку, чтобы отправить туда пирог. — Но я тебя спрашивала про «нравится», а не «влюбился», — напомнила она. — И в чем же разница? — неуютно поежившись, решил уточнить Криденс. — В основном… человек привлекает тебя как собеседник, привлекает внешне, — задумчиво произнесла Куинни, споласкивая руки под струей воды. — Тебе нравится проводить с ним время. Судя по этим расплывчатым описаниям, Криденс мог бы смело сказать, что ему нравятся абсолютно все, с кем он близко общался. Но от романтики это было довольно далеко. Криденсу было сложно представить, что он захотел бы встречаться, например, с Тиной… или даже Ньютом. — Возможно, тебе бы хотелось поцеловать его, — подумав, сказала Куинни, вытирая руки полотенцем, и вдруг замерла. — Криденс, милый, я что-то не то сказала? Челюсти Криденса словно свело, он вцепился пальцами в край стола и судорожно сглотнул слюну. На него резко навалились воспоминания – он снова был на той лестнице, пытался загородиться, хотел сбежать, но был неподвижен, будто окаменел. Лицо Брэда мучительно медленно приближалось к нему, Криденс зажмурился, но все равно продолжал его видеть. «Я хочу поцеловать тебя», — беспрерывно твердил Брэд в его голове. Криденс уже чувствовал чужое дыхание на губах, и сердце в груди гулко отсчитывало секунды до того момента, когда его коснется ненавистный ему человек. — Криденс? — обеспокоенно позвала Куинни, не решаясь подойти. Криденс стек на пол, как будто ноги перестали его держать, и закрыл лицо руками. — Криденс, что случилось? — испуганно прошептала Куинни, сев рядом с ним на корточки и обняв за плечи. Она потерянно обернулась в сторону гостиной, где беседовали остальные, но не отважилась кого-то позвать. — Меня однажды поцеловал один человек, — деревянным голосом выдавил из себя Криденс, пытаясь прогнать неприятные воспоминания из головы. — Я не хотел. Но он поцеловал меня. Куинни тихо охнула и обняла его крепче, прижавшись щекой к макушке. — Тебе больше ничего не сделали? — тихо спросила она, надеясь, что в гостиной их не слышат. Криденс помотал головой, и Куинни облегченно выдохнула. — Не все поцелуи мы получаем от правильных людей. — Но он был первый, — тяжело дыша, произнес Криденс. — Это только поцелуй, — прошептала Куинни, поглаживая его по спине. — У тебя еще будет первый поцелуй. Первый настоящий поцелуй, желанный. Поцелуй с человеком, к которому у тебя будут чувства. Криденс поднял голову, посмотрев на Куинни сухими покрасневшими глазами, и вдруг резко подался вперед, обнимая ее. — Я слабак и трус, — выдохнул он, крепко зажмурившись. — Наоборот, ты нашел в себе силы, чтобы рассказать, — утешила его Куинни. — Некоторые так и носят это в себе годами, но ты набрался храбрости поделиться. — Когда у меня уже не осталось других вариантов, — буркнул Криденс. — Это неважно, — улыбнулась Куинни, обнимая его в ответ. — Другие ушли бы от ответа, сбежали, но ты доверился мне. Со стороны гостиной раздались шаги, и Криденс в руках Куинни напрягся, но не успел он как ошпаренный отскочить от нее, как на пороге возник Якоб. — Куинни, я… — он вдруг осекся, увидев развернувшуюся на кухне сцену, и замер. — А… почему вы сидите на полу? — Якоб, милый, все в порядке, — тихо объяснила Куинни, не выпуская Криденса из объятий. — Все уже закончилось. Мы секретничали и немного переборщили. — Тогда не буду вам мешать, — пятясь назад, сказал Якоб, и Куинни махнула ему рукой, привлекая внимание. — Только не говори никому, не беспокой, — попросила она, и Якоб согласно закивал, возвращаясь обратно к Тине и Ньюту. Криденс отстранился, растерев ладонями лицо, и тяжело выдохнул. — Прости за то, что я тут устроил, — мрачно произнес он, смотря Куинни в глаза. — Это ты прости, что случайно затронула болезненную тему, — она печально улыбнулась и погладила Криденса по плечу. — С другой стороны, мы с тобой пережили кризис, и теперь должно стать лучше. Все, что сейчас произошло, было правильно. — Да, наверное, — прочистив горло, согласился Криденс и, поднявшись, протянул Куинни руку. — Мы забыли про пирог, — напомнил он. — Пирог! — поддержала Куинни, подлетев к духовке. — Кстати говоря, у одного молодого человека меньше, чем через неделю день рождения, — сказала она, словно сообщала секрет. — Нужно устроить что-нибудь особенное. У тебя есть идеи? — Вообще-то нет, я как-то не думал. В приюте у меня день рождения проходил обычно… никак, — равнодушно ответил Криденс, наливая себе стакан воды. — Тогда тем более нужно что-то устроить. За все дни рождения разом, — не терпящим возражения тоном произнесла Куинни, регулируя температуру духовки. — Как насчет того, чтобы отпраздновать тут? У нас просторный дом, и всем хватит места. Мы бы с Якобом приготовили ужин, ты приведешь Персиваля, который упорно игнорирует нашу компанию – весело бы провели время. Криденс, поднесший к губам стакан, вдруг нервно засмеялся и едва удержал его, чтобы не расплескать воду. — Боюсь, Персиваль даже в день моего рождения начнет отказываться, — признался он, отсмеявшись. — А вдруг он уже готовит что-то сам? Не зря же столько времени проводит дома, — рассудила Куинни, доставая чайный сервиз из шкафчика. — Только если у него есть тайная дверь из спальни, ведущая в секретную лабораторию, — многозначительно кивнул Криденс, помогая Куинни. — В любом случае я ему позвоню, — твердо решила она, задумавшись о чем-то своем. Последняя неделя сентября пролетела в мгновение ока. Криденс наконец-то узнал даты проведения прослушивания в школьный театр и почти не выходил из комнаты, погрузившись в учебу. Когда он просыпался по утрам, то ему казалось, что и не спал вовсе, а голова коснулась подушки только несколько минут назад. Грейвс старался его не отвлекать, но иногда ему начинало казаться, что он снова один, и Персиваль тогда вытаскивал всячески сопротивлявшегося Криденса в гостиную, уговаривая заниматься там. — Я буду отвлекаться, — возражал Криденс, не отрываясь от учебников. — Не будешь, я тоже буду заниматься делами, — качал головой Грейвс, подпирая плечом дверной косяк. — Это будет даже продуктивнее. — Нет, мы будем отвлекаться на разговоры, — упирался Криденс, недовольно откидываясь на спинку стула. — Да, будем, — кивал Грейвс. — Потому что иногда надо делать перерывы, особенно когда так сосредоточенно ботанишь. Ты же занимаешься, как одержимый! Не верю, что у тебя столько домашних заданий. — Я думал, что обычно школьников заставляют заниматься, а не наоборот, — усмехался Криденс. — Да, но то родители, а это я, — отмахивался Грейвс. — Пошли. Я даже сделаю тебе какао. Или пойдем, проветримся на улице. Этому Криденс уже не знал, что противопоставить, и оттого мог только недоверчиво смотреть на Грейвса, возмущенно прищурив глаза. В конечном итоге он все же сдавался, и они перебирались в гостиную, где Криденс ложился с книгой, занимая больше половины дивана, а Грейвс располагался с ноутбуком с краю. — Что ты там делаешь? — как-то не выдержал Криденс, выглядывая из-за учебника, потому что стук клавиш начал отвлекать его от параграфа по истории. — Пишу, — просто ответил Грейвс, не отрываясь от экрана. — Кому? — нетерпеливо спросил Криденс. — Не кому, а что, — спокойно ответил Грейвс, и Криденс откинул голову на подлокотник, сдаваясь. — Я пишу характеристику для соцслужбы на одного из ребят, которого курирую. — И что он сделал? — нахмурившись, спросил Криденс, уже забыв, в каком месте прервал чтение. — Пока ничего, но он замечен в одной компании, которая способна на многое, — пояснил Грейвс, от души нажав «enter». — Ладно, пойдем, прогуляемся, — вдруг выпалил Криденс и, резко вскочив, кинул учебник на диван. — Что? — опешил Грейвс, отрываясь от экрана. — Ты говорил, что надо прерываться. У меня наступил приступ лени – я хочу на свежий воздух, — заискивающе произнес Криденс, склонив голову. — А у меня наступил приступ вдохновения, что прикажешь с ним делать? — недовольно сложив руки на груди, спросил Грейвс. — Ладно, я пойду без тебя, — Криденс легкомысленно пожал плечами и направился в спальню, чтобы одеться потеплее. — Хэй, одного я тебя поздно вечером не пущу шататься по улицам, — крикнул ему вдогонку Грейвс, и Криденс победно улыбнулся.

~ ~ ~ ~ ~

В то утро Криденс проснулся раньше будильника и покорно лежал отведенные ему двадцать минут, смотря в потолок, чтобы вновь не провалиться в сон. За дверью царила тишина, не было слышно тихих крадущихся шагов Грейвса мимо его спальни, сквозь стену не доносилось приглушенное шипение душа. Можно было вообразить, что сегодня уже выходной, и обычно добросовестно выполнявший свои обязанность Криденс с неохотой подумал о школе. Он невольно добился своего – ребята со школы с ним не заговаривали ни о чем, кроме учебы, и, по всей видимости, считали странным. Криденс бы расстроился, если бы возлагал большие надежды на школьное общение, но, руководствуясь прошлым опытом, сознательно шел на аналогичное приюту обращение, к которому так привык. Криденс видел, что Грейвса беспокоит его асоциальность, но не мог пересилить себя. Персиваль безуспешно пытался донести, что навыки общения пригодятся ему в жизни, потому что нельзя существовать только в комфортных условиях, как бы ни было велико искушение, но Криденсу было ненавистно общение из вежливости. — Если ты хочешь доказать мне, что я не умею общаться с людьми, то и сам прекрасно знаешь, что это не так, — однажды не выдержал Криденс, пытаясь его образумить. — Я говорю тебе о том, чтобы учиться видеть людей и находить к ним подход, а не отворачиваться, считая их недостойными себя, — жестко сказал Грейвс, быстро уставая от спора. — Находить подход, — задохнувшись от возмущения, повторил Криденс. — Это несправедливо! Ты сам избегаешь людей, игнорируешь моих друзей. Но при этом общаешься на работе, — чрезмерно жестикулируя, передразнил он, — находя ко всем подход. — Возможно, именно поэтому иногда я хочу отдохнуть дома в тишине, — произнес Грейвс, старательно сдерживая эмоции. Он сложил руки на груди, создавая иллюзию того, что и правда держит себя в руках и не уронит лица в этом напряженном разговоре. — Даже не знаю, что хуже, — развел руками Криденс, — быть с близкими, избегая чужих, или же расплескивать себя на чужих, не находя сил для близких? Грейвс признавал, что Криденс прав. Ему хотелось, чтобы он не совершал его ошибку и умудрялся совмещать и то, и другое, но понимал, что требует слишком много, а слов для аргументов всегда было недостаточно. К счастью, до настоящих ссор они ни разу не доходили, ограничиваясь спорами, после которых оба были вымотаны и неохотно, но переступали через себя, идя на сближение. — Ты придешь в пятницу вечером к Ковальски и Тине? — устало спросил Криденс, выдохшись. — Конечно, разве я могу пропустить такой день? — Грейвс смягчился, чувствуя, что окончательно запутался. Он пытался следовать своим идеализированным представлениям, забывая, что это представление у каждого свое, и прийти к соглашению не всегда просто. Криденс согласно кивнул. Четыре месяца назад, когда они ехали в полицейской машине на пляж, он гадал, отчего такой важный день Грейвс решил провести с ним, а не в компании друзей, но теперь у него был ответ на этот вопрос. С утра они договорились с Криденсом, что он приедет к сестрам Голдштейн и Якобу сразу после работы, а сам виновник торжества отправится к ним после учебы. Грейвс гордился его успехами, парень оказался очень способным и старательным, в чем сам Персиваль, конечно, не сомневался ни на минуту за все их общение. Он был рад, что Криденс смог найти себе верных и разумных друзей, разве можно мечтать об иной компании для своего подопечного? Персиваль знал, что парень в надежных руках, для него было важно общаться с разными людьми, чтобы узнавать самого себя. Воспитывай и расти его только он один – и Криденс просто не смог бы охватить все прелести жизни в полной гамме. Когда он позвонил, ему открыла Тина. Она счастливо улыбалась, будто ее выдернули из приятного разговора, и еще не успела переключиться на реальность. — Персиваль! А мы уж боялись, что ты не придешь, — подмигнула она, и Грейвсу показалось, что гости уже начали праздновать. — Я тоже так думал, — усмехнулся Грейвс, проходя в дом, и повесил легкую куртку на вешалку. — Веселитесь? — Да, подготовка идет полным ходом, — Тина ткнула пальцем в потолок, и, подняв глаза, Грейвс увидел закрепленную широкую ленту с надписью «с днем рождения, Криденс». — Еще у нас есть шарики. — Шарики? — фыркнул Грейвс. — Криденс не посчитал, что это слишком по-детски? — Шарики хороши в любом возрасте, Персиваль, — надула губы Тина. — Не будь таким циником. Иди, — она подтолкнула его в спину, — все уже в гостиной. Криденс сказал, что если ты придешь, то это уже можно будет считать подарком. — Я думал, он не хотел подарков, — удивился Грейвс, вспомнив разглагольствования Криденса на тему того, что хочет скромный праздник и ничего больше. — Не хотел, — кивнула Тина. — Но разве это кого-то остановит? Или… ты не приготовил подарок? — ахнула она, прикрыв рот ладонями. — Что? — опешил Грейвс. — Нет, конечно, нет, я приготовил. — Молодец, — одобрила она, проходя в гостиную. — Смотрите, кто пришел! На Грейвса хлынул поток приветствий и внимания, словно день рождения был как раз у него: отчего-то все считали своим долгом подскочить со своих мест и переброситься с ним рукопожатиями или поцелуем в щеку. Криденс же, напротив, остался сидеть на месте, пока Грейвс сам не подошел к нему, чтобы неловко потрепать по плечу. — С днем рождения, — улыбнувшись, сказал он и сунул в руки именинника простой конверт. — Там деньги? — с любопытством спросил Криденс, не спеша проверять. — Учту на следующий год, — фыркнул Грейвс, заметив внимательный взгляд Куинни, которая чуть улыбнулась, когда поняла, что на нее смотрят, и примирительно подняла ладони. Криденс положил нетронутый конверт к остальным подаркам, вновь уложенным в коробки, и указал взглядом на свободное место рядом с собой. Вскоре Куинни пригласила всех к столу, и они перебрались в столовую, украшенную воздушными шарами и очередной лентой с поздравлениями, растянувшейся под потолком. Грейвс был поражен – чета Ковальски постарались на славу, организовывая праздничный ужин с размахом, сам он не был уверен, что сумел бы провернуть подобное. За радостным смехом, звоном посуды и непринужденными разговорами Персиваль думал, что так и должна выглядеть настоящая семья, о которой пишут в сказках и снимают в фильмах. Его усадили напротив Криденса, и Грейвс имел прекрасную возможность смотреть на него, поглощенного праздником. Он словно стал другим человеком по сравнению с тем смущенным и осторожно подбиравшим слова парнем, которого помнил. Криденс смеялся, поддерживал разговоры и широко улыбался, трогательно щурясь, успевал уделять внимание каждому, наслаждаясь тем, что он – эпицентр сегодняшнего вечера, и это ему невероятно шло. — Персиваль? — позвала его Куинни, держа в руках бутылку шампанского. — Нет, спасибо, я за рулем, — покачал головой Грейвс, и она улыбнулась. — Я про Криденса, — она склонила голову, ожидая ответ. — Ему можно? Грейвс почувствовал себя странно. Он даже не задумывался над тем, что настолько отвечает за Криденса, вплоть до запрета на алкоголь. — Если только один бокал, — поразмыслив, согласился он. Куинни хитро улыбнулась. — Какая кислятина! — попробовав шампанское, под всеобщее веселье сморщился Криденс после тоста за именинника. — Теперь ты официально взрослый, милый, — просияла Куинни, и Криденс в замешательстве посмотрел на нее, выгнув бровь. — Если быть взрослым подразумевает пить всякую гадость, то я пас, — засмеялся он, и Грейвс невольно подхватил его веселье, усмехаясь себе под нос. После ужина Куинни объявила перерыв и выпроводила всех обратно в гостиную, пока Тина помогала ей убирать со стола. — Может, во что-нибудь поиграем? — крикнула она из кухни. — Якоб, милый, достань из кладовки настольные игры. Грейвс вошел в гостиную, и проходящий мимо Якоб хлопнул его по плечу, указав взглядом на большие стеклянные двери, выходящие на небольшой задний дворик. Персиваль для верности указал на них пальцем, вопросительно посмотрев, и Якоб молча кивнул. Дворик ютился меж двух высоких кирпичных домов по бокам и был огорожен высокой стеной по дальней стороне, так что походил на глухой колодец, в который и мышь не проскользнет. Грейвс решил, что здесь должно быть темно даже днем, но по периметру была установлена подсветка, тускло озарявшая маленький садик, а резные листья отбрасывали призрачные тени на дощатый настил патио, навевая зыбкую и неуловимую атмосферу. Грейвс постоял с минуту, привыкая к сумраку после ярко освещенной гостиной, и двинулся вперед к заросшей диким виноградом беседке. — Как тебе праздник? — послышался голос Криденса из темноты, и Грейвс, пригнувшись, чтобы не зацепить головой тонкие плети винограда, вошел внутрь. — Как ты узнал, что это я? — спросил он, садясь рядом на деревянную скамейку. — Узнал по шагам, — просто ответил Криденс, пожав плечами. — И все же?.. — Замечательно, — улыбаясь уголками рта, сказал Грейвс, пытаясь в темноте различить лицо Криденса. — Один из лучших дней рождения, на которых мне случалось бывать. — И мне тоже, — поддержал Криденс, вытянув ноги и потягиваясь, как кот. — Я видел в окно, ты приехал на полицейской машине. Это на случай, если мы будем сильно шуметь? Что мы уже под надзором полиции? — он невинно усмехнулся, и в его позе ощущалась удивительная расслабленность и легкость. Грейвс ничего не ответил, не в силах отвести взгляд от Криденса, им овладевало умиротворение и спокойствие, мир за пределами беседки стирался в какую-то безликую реальность, уже не имевшую смысла. — Персиваль? — тихим голосом позвал его Криденс, искоса смотря, но не решаясь повернуть лицо. — М? — подал голос Грейвс. — То, что мы с тобой теперь семья – это ведь насовсем? — старательно подбирая слова, проговорил Криденс, будто сам был не в восторге от того, что собирается спросить. — Что ты подразумеваешь под «насовсем»? — нахмурился Грейвс. — Что я подразумеваю, — с расстановкой повторил Криденс, четко выделяя каждый слог. — Что после восемнадцати я не должен буду собрать вещи и идти на все четыре стороны, потому что задача выполнена – я взрослый и теперь должен сам побеспокоиться о себе. — Что? — воскликнул Грейвс на октаву выше, с трудом переваривая сказанное. — Откуда ты взял такую чушь? — Просто понимаешь, — нараспев произнес Криденс и развел руками, — мне постоянно кажется, что все происходящее – временно. Мне словно дали один раз надкусить, а теперь собираются забрать, и… я в растерянности. — Кажется, тот бокал шампанского явно был лишним, — мрачно пошутил Грейвс, и Криденс насупился. — Это не смешно, ты опять все пытаешься свести к пустяку, — он недовольно сложил руки на груди. — Потому что это и правда пустяк, — вздохнул Грейвс, собираясь с мыслями. — Ты больше никому ничего не должен, кроме как не нарушать закон и учиться в школе. Об остальном позабочусь я сам. Неужели ты думаешь, что я могу сказать тебе на следующий год «ладно, парень, ты уже взрослый, тебе пора»? — Нет, конечно! — замахал руками Криденс. — Но… — Или все эти люди, — Грейвс ткнул пальцем в сторону дома. — Думаешь, они что-то делают для тебя, потому что должны? Они делают это, потому что хотят делать. — Черт, мне ужасно стыдно, что я начал этот разговор, — тяжко выдохнул Криденс, сгорбившись. — Хэй, — мягко позвал Грейвс, поглаживая его по спине. — Ты перенапрягся сегодня, вот в голову и лезет всякий вздор. — Да, пожалуй, — медленно проговорил Криденс и посмотрел на Персиваля: в сумраке беседки его карие глаза казались черными и непроницаемыми. Он закусил губу, словно на что-то решаясь, а потом подался вперед и крепко обнял Грейвса, устроив подбородок у него на плече. — Прости меня, — выдохнул он почти в самое ухо. — Все нормально, — шепнул Грейвс, чувствуя, как сердце болезненно сжалось в груди, и устроил ладонь между острых лопаток. — Нет, правда, прости, — быстро отстранившись, чтобы видеть его лицо, проговорил Криденс. — Я усомнился в тебе. Неприятно слышать такие вещи. — Я привык к тому, что ты вечно мечешься в своей голове, — по-доброму усмехнулся Грейвс, для убедительности пару раз постучав кончиком указательного пальца чуть выше переносицы Криденса, и тот недовольно нахмурился. — А вот я так до сих пор и не привык, хотя с этим живу, — проворчал он, дразня самого себя. — Мальчики! — послышался голос Куинни со стороны террасы. — Возвращайтесь, мы собираемся пить чай с тортом. Грейвс не очень вдавался в правила настольной игры, которую принес Якоб, и, скорее всего, именно потому довольно быстро выбыл, что ни капли его не расстроило. Он вновь вышел в патио, накинув на себя легкую куртку, и вернулся в беседку, где в прошлый раз заметил пепельницу. — Ну и кто тут из вас троих курит? — хмыкнул Грейвс себе под нос, поежившись, сел на скамейку и запалил кончик сигареты. Дым плавно взвился к потолку, окутывая листья винограда белым маревом. Грейвс откинулся на спинку, запахнув полы расстегнутой куртки, и обнял себя свободной рукой. Криденс рассудил правильно – то, что он сказал ему, было на самом деле очень неприятно слышать, и еще до того, как они вернулись в дом, Грейвсу захотелось остаться одному, чтобы подумать. Он понимал, что Криденс до сих пор свыкался со своей новой жизнью, но не мог сообразить, что сам сделал не так, раз парень пришел к таким неутешительным выводам, да еще и рискнул сказать о них вслух. Хотя, с другой стороны, было даже хорошо, что он проговорился, чем если бы вздумал держать подобное в мыслях. Сигарета уже почти истлела, когда по деревянному столбику беседки постучали, и в проходе возникла Куинни. — Можно? — робко спросила она, проходя внутрь, и Грейвс кивнул, хотя его ответ уже особо и не имел смысла. — Не знала, что ты… — Я не курю дома. И при Криденсе в особенности, — объяснил он под легкий щелчок зажигалки Куинни. — Я тоже, Якоб этого не любит, — согласилась она, выдохнув матовый дым, который на мгновение скрыл ее лицо. — Но иногда хочется ото всех сбежать и остаться наедине с мыслями. — Что я и пытался сделать, — попытался съязвить Грейвс, но Куинни лишь понимающе хмыкнула. — Я хотела поговорить с тобой, — объяснила она, стряхивая пепел с тонкой дамской сигареты. — Потому ты так внимательно смотрела, когда я пришел? — догадался Грейвс, упершись локтями в колени и опустив подбородок на сцепленные в замок руки. Куинни, словно извиняясь, пожала плечами. — Персиваль, как часто ты говоришь Криденсу, что любишь его? — огорошила она его сходу. На ее лице больше не читалось вежливое любопытство – только усталость. — Что, прости? — прохрипел Грейвс, подавившись дымом. — Знаешь, когда близкие люди иногда говорят вслух, что любят, — объяснила она, зябко кутаясь в шаль. — И как ты это себе представляешь? — саркастично фыркнул Грейвс, желая просто закрыть лицо и застонать от абсурдности происходящего. — Криденс собирается в школу, и я на прощание говорю ему примерно следующее: «удачного дня, я люблю тебя»? — Ну… например? — невинно подтвердила Куинни. — И он целый день после подобного будет отвлекаться на уроках, думая, какая муха укусила меня с утра? — продолжил язвить Грейвс. — Разве тебе родители никогда не говорили, что любят? — нахмурилась она, умудряясь при этом все равно выглядеть мило. — Мой отец обычно говорил мне «молодец, солдат», а я отвечал ему «спасибо, сэр», — признался Грейвс, равнодушно пожав плечами, и наконец-то выбросил погасшую сигарету. — Ох, Персиваль, мне очень жаль... — вздохнула Куинни и подалась к нему, словно хотела дотянуться рукой. — Но ты ведь не хочешь, чтобы Криденс переживал подобное, правда? Грейвс молчал. Именно в этот момент ему больше всего на свете захотелось сбежать ото всех, чтобы хоть как-то разложить по полочкам чужие признания, смешавшиеся в его голове. — Не хочу, — после некоторой паузы согласился он, — но… — Ведь ты любишь его, и он тоже тебя любит, — продолжала Куинни, словно боялась, что Грейвс ее остановит. — Но иногда о таких вещах надо напоминать. Они не всегда очевидны, люди легко забывают о них и не придают значения. И вспоминают только тогда, когда приходится извиняться или сожалеть. — Обычно это прерогатива женского воспитания, не мужского, — покачал головой Грейвс, попытавшись представить выражение лица Криденса, когда он мимолетно услышит подобное признание, но не смог. Персиваль и правда не был уверен, как Криденс отреагирует, особенно теперь, когда регулярно проявлял свою двойственную натуру, что сложно было угадать, как он поведет себя в очередной раз. — Персиваль, оставь эти устаревшие методы, ты – это не твой отец, — твердо сказала Куинни, и Грейвс подивился, сколько внутренней силы таится в этой на первый взгляд хрупкой и добросердечной девушке. — Криденс всю жизнь рос без любви, он нуждается в ней. И, говоря начистоту, ты для него самый близкий человек из всех нас. Уверена, ты бы и сам хотел более мягкого отношения со стороны своих родителей. Грейвс хотел, вот только никогда не тешил себя надеждой, что его отец, военный до мозга костей, заставший конец Вьетнама, сможет относиться к сыну иначе, кроме как организовав дома армейские условия. Грейвс не переносил своего отца, запарывавшего все его идеи и начинания, пока не смог вырваться окончательно из дома, чтобы распоряжаться собой самостоятельно. Конечно, он жалел мать, но не знал, чем может ей помочь, отца же Грейвс старательно избегал еще с тех пор, как сообщил, что уезжает в колледж. Возможно, модель воспитания, которую применяли к нему, дала о себе знать спустя годы, и хоть Грейвс и старался всячески окружить Криденса заботой, невольно копировал отца?.. После разговора с Куинни Грейвс проникся вкусом Ковальски к элитному алкоголю. Обычно он старался не пить ничего крепче темного пива, но открытия сегодняшнего вечера немного подкосили его отвыкший от подобного напора разум, и он не придумал ничего лучше, чем снять напряжение с помощью нескольких порций виски. Про то, что он за рулем, Грейвс, конечно, забыл. — Может, останетесь у нас? — серьезно спросил Якоб, стоя на крыльце и обнимая ежившуюся от холода Куинни за плечи. — Нет, все нормально, — отрезал Грейвс. — Криденс поведет, я его научил. Он не был пьян, но за руль ему в таком состоянии садиться не следовало. И все же идею того, чтобы Криденс взял всю ответственность на себя и отвез их домой на казенной полицейской машине, сложно было назвать трезвой... — Может, такси? — с сомнением спросил Криденс, заглядывая в салон, где Грейвс уже успел расположиться впереди на пассажирском сидении. — А машину пока оставим тут. — Она мне нужна завтра с утра, — возразил Грейвс и кивнул на водительское кресло. — Давай, поехали. — Я понимаю, что это очень романтично – родиться и умереть в один день, а уж как бы смотрелась надгробная плита!.. — Если ты не уверен в себе, то лучше я сяду за руль, — пригрозил Грейвс, и Криденс, вздохнув, покорно залез в машину. — Позвоните нам, когда будете дома! — обеспокоенно крикнула им Куинни, помахав на прощание. Криденс махнул рукой в ответ и посмотрел назад, проверяя дорогу. — Ты полный псих, — прокомментировал он, нервно сжимая руль. — Если нас остановят и будут проверять на алкоголь, то твой бокал шампанского никто не заметит, — объяснил Грейвс, разведя руками. Он со стоном откинулся назад и прикрыл глаза. — Я буду руководить. — Ну уж нет, — нахмурился Криденс, выезжая на дорогу и сосредоточенно смотря вперед. — Можешь считать возможность повести полицейскую машину еще одним подарком, — хмыкнул Грейвс, повернувшись набок и наблюдая за Криденсом, саркастично изобразившим на лице всю гамму веселья, которую он сейчас испытывал. Но Криденс зря беспокоился, Грейвс знал, что он прилично водит, и никогда бы не доверил ему их жизни, сколько бы ни выпил, если бы сомневался в обратном. Дороги были свободны, и минут через десять Криденс расслабился и уже не так крепко сжимал руль, что будь он живым – давно бы задушил. На Нью-Йорк навалилась ночь, и улицы пестрели яркими витринами и тусклым светом фонарных столбов, озаряя салон и отбрасывая на их лица разноцветные огни. Грейвс продолжал сидеть боком, удобно пристроив голову, и откровенно любовался на поглощенного дорогой Криденса, будто вообще не замечавшего, что на него смотрят. Он немного прикрыл глаза, притворившись, что задремал, и сквозь ресницы переводил взгляд с плотно сжатых губ на нос с легкой горбинкой, на редко моргавшие глаза, острые широкие скулы, впалые щеки. Лицо Криденса быстро озарялось вспышками огней ночного Нью-Йорка, Грейвсу казалось, что и изнутри него самого тоже исходит какой-то магический и всепоглощающий свет. На лоб Криденса упала прядь, и пальцы Грейвса чуть ли не свело судорогой от желания ее убрать. Он завороженно наблюдал за ним и чувствовал, словно проваливается во тьму. Сердце разрывалось на части от щемящей нежности, и грудь сдавило от перехватившего дыхания, будто ему дали под дых. В Криденсе до сих пор сквозила подростковая мягкость и округлость черт, но теперь Грейвс отчетливо видел в неясном свете ночной иллюминации проступавшую силу и стойкость. Упрямый взгляд, способный заглянуть в душу и узнать все секреты, пристыдить или наоборот унести от проблем. «То, что мы с тобой теперь семья – это ведь насовсем?» — вспомнилось Грейвсу. «Насовсем», — мысленно согласился он, прикрывая глаза.