Nothing new, how about you?

Проснувшись утром, Криденс испытал стойкое чувство дежавю, будто снова была пятница. Он повернулся набок, закутавшись в одеяло, и сладко прильнул к горячей подушке, прислушиваясь. Из-за толстой стены, разделявшей хозяйскую ванную Грейвса и его спальню, слабо доносилось приглушенное шипение душа, так что Криденс не спешил вставать, предвкушая долгое размеренное утро. Занимался рассвет, и теплые солнечные лучи, отражаясь в окнах соседнего дома, крадучись забирались в комнату Криденса сквозь задернутые портьеры, наполняя ее мягким томным светом. Криденс неосознанно перенял привычку Грейвса зашторивать окна, находя особую магию в приятном полумраке, хотя обычно предпочитал тягучую легкость и простор. Решительно откинув одеяло в сторону, чтобы не передумать, Криденс сел в постели, сонно потягиваясь, и вспомнил о подарке, который так до сих пор и не смотрел. Опустив босые ноги на пол, он подошел к пакету, оставленному вчера на столе, и, порывшись, достал оттуда простой запечатанный конверт с надписью «Криденс» на месте адресата. Он медленно провел большим пальцем по своему имени, едва заметно приподняв уголки губ, и надорвал конверт. Криденс умел ходить тихо и легко. Возможно, тому виной была многолетняя практика жизни в приюте, когда он учился быть незаметным, но Грейвс иногда обнаруживал Криденса, который неслышно подкрадывался со спины и Бог знает сколько времени наблюдал за ним, пока его не обнаружат. — Ты больше не включаешь музыку, когда готовишь, — отметил он и прыснул от смеха, когда Грейвс, стоя на одной ноге, а другой упираясь в колено, вздрогнул от неожиданности. — Господи! — выдохнул Грейвс, взмахнув деревянной лопаткой. — Заведи себе привычку стучать или покашливать. Скажи спасибо, что я не в каком-нибудь убойном отделе, а то тогда у меня бы была автоматическая реакция устранить источник опасности. Грейвс смерил его суровым сосредоточенным взглядом и отвернулся. — А я опасен? — заулыбался Криденс, упершись локтями в стол. — Да, — припечатал Грейвс. — Пусть даже сейчас выглядишь мило. — Мило? — ахнул Криденс. Грейвс прикусил себе язык, радуясь, что, во всяком случае, он стоит к Криденсу спиной, и не видно его лица. Хотя, по сути, в его словах не было ничего предосудительного. — Да, мило, — согласился Персиваль, считая, что лучшая тактика – это нападение, а не идти на попятную. — Ну... ладно, — уступил Криденс. Он молча достал вскрытый конверт и, помахав им в воздухе, положил на стол. — Нравится? — обернувшись через плечо, оживился Грейвс, радуясь смене темы. — Очень, — почему-то озадаченно ответил Криденс, пытаясь найти в безмятежном выражении лица Персиваля ответ на свой еще не озвученный вопрос. — Ты знаешь, что на билетах написано «Чикаго»? — наконец спросил он. — Конечно, знаю, — спокойно кивнул Грейвс, и Криденс приоткрыл рот. — Я поеду в Чикаго? — настороженно спросил он, догадавшись. — Нет, — поправил его Грейвс, — мы поедем в Чикаго. — Зачем? — Считай это продолжением сюрприза, — хмыкнул Грейвс. — Там на билетах стоит дата, — он ткнул пальцем в конверт. — У тебя будут каникулы, а я возьму отпуск. Мне не помешает, наконец, отдохнуть. Криденс некоторое время осмысливал сказанное, а потом подскочил к Грейвсу, обхватив его со спины, и обнял. Персиваль нерешительно потрепал его по голове свободной рукой, сдерживая предательскую улыбку. — Спасибо, — выдохнул Криденс, преисполненный энтузиазма, и разорвал объятия. Грейвс задумчиво кивнул ему в ответ. — Кстати, — юноша осторожно вклинился в его мысли, кивнув на плиту, — у тебя подгорает бекон. — Ах ты, черт! — всполошился Грейвс, сдернув потрескивавшую кипящим жиром сковороду. — Рассказывай, что тебе подарили, — попросил Грейвс после того, как они чудом спасли завтрак и переместились в столовую. — Если честно, я переживал, что Ньют вручит тебе какую-нибудь живность. — Почему? — удивился Криденс, методично накалывая зеленый горошек на зубья вилки. — Это в его духе, разве нет? — фыркнул Грейвс, и Криденс нахмурил брови. — Нет, не смотри так, — продолжил он с напускным возмущением. — В моем доме не будет никаких животных. — В нашем доме, — сварливо поправил его Криденс, хитро посмотрев на Грейвса. — А в нашем тем более, — подтвердил он, изображая сурового воспитателя, но Криденса его возмущенный вид, казалось, только забавлял. — Ну, так что тебе подарили? — Ньют берет меня в океанариум, Тина подарила свитер ручной вязки… Ты знал, что она вяжет? — спросил он, и Грейвс покачал головой. — Куинни – парфюм, а Якоб плащ и маску Призрака Оперы. Говорит, что если я не буду в этом пробоваться в октябре в школьный театр, то у меня хотя бы будет готовый наряд для Хэллоуина, — поведал Криденс и, весело посмотрев на Грейвса, сделал большой глоток сока. — Думаю, тебе бы больше пошла роль Рауля, — пожав плечами, заметил Грейвс, и Криденс наклонился к столу, заглядывая ему в лицо снизу вверх. — Думаешь, я не справлюсь? Во мне недостаточно тьмы? Я же опасен, — напомнил он, усмехнувшись. — Призрак – это довольно избито. Как думаешь, сколько человек на прослушивании берутся за него? — резонно заметил Грейвс, радуясь, что в свое время посмотрел Призрака Оперы и понимал, о чем речь. — Night-time sharpens, heightens each sensation... — проникновенно затянул Криденс, прикрыв глаза и едва не переходя на хрипловатый шепот. — Darkness stirs and wakes imagination... Silently the senses abandon their defences...* Грейвс заворожено смотрел, как Криденс тщательно выдыхает каждое слово, делая в строчках по-змеиному шипящие акценты, и готов был поклясться, что мысленно юноша сейчас блуждает во мраке подвалов театра среди массивных канделябров, унизанных десятками горящих свечей. Все прекратилось так же резко, как и началось. Криденс выпрямился и довольно посмотрел на Грейвса, но тут заметил его отстраненный взгляд. — Что, так плохо? — искренне расстроился он. — Ты отрешился. — Плохо? — удивился Грейвс, прогоняя наваждение. — Нет, все отлично. Криденса это явно не убедило, и он вернулся к завтраку. — Правда, у тебя здорово получилось, — попытался переубедить его Грейвс, и тот равнодушно покивал, внезапно увлекшись остывавшим на тарелке беконом. — Ты говорил, что тебе понадобится сегодня машина, — внезапно напомнил Криденс, не поднимая глаз на Персиваля, недоумевавшего, что же опять он сделал не так. — Хочешь, чтобы я уехал? — хмыкнул он в ответ, расценив реплику как вежливое пожелание остаться одному. — Нет, это был тактический маневр. Я просто не хотел оставлять ее там. — То есть… сегодня ты на целый день дома? — уточнил Криденс, наконец посмотрев в глаза Грейвсу. — Если ты не возражаешь, — насмешливо фыркнул мужчина, и Криденс вместо ответа скорчил шутливо-презрительную рожицу. Грейвс окончательно был вымотан за прошедшую неделю и прекрасно понимал, что дальше в таком темпе не продержится, если не возьмет перерыв. В управлении полиции к этому отнеслись с пониманием, да и начальник отметил, что вид у него в последнее время, как у человека, накопившего месячный недосып. Поддаться увлечениям Криденса и взять билеты на постановку Грейвсу показалось естественным, вот только Нью-Йорк его уже начал порядком угнетать. Ему хотелось смены обстановки, новых впечатлений, и потому уехать куда-нибудь, например в тот же Чикаго, казалось довольно привлекательной и логичной идеей. Он прекрасно отдавал себе отчет в том, что делал и говорил вчера, каким бы странным не могло показаться его поведение. Две порции виски не сумели сбить его с толку, зато будто распахнули сознание, приводя разум в смятение перед чем-то новым и неизвестным. Грейвс в мельчайших подробностях помнил разговор с Криденсом в беседке и был смущен мыслями о том, как чуть ли не в открытую пялился на парня. Именно так: не смотрел, как обычно, а подмечал перемены в эмоциях, изучал черты лица. Грейвс был строг к себе и своим чувствам. Он всегда руководствовался тем, что надо действовать согласно ощущениям и желаниям, а не воздвигать бесчисленные теории, как это обычно делал Криденс, после тратя силы на метания в поисках оптимального варианта решения и не позволяя себе с головой положиться на эмоции и интуицию. Но теперь Грейвс разделял его тактику. Он и сам пока не очень представлял, что чувствовал, и как можно свои ощущения охарактеризовать. Это, скорее, походило на вспышки эмоций, чем какие-то четко облеченные в слова чувства, но, тем не менее, он прекрасно понимал, чего желал для Криденса, не задумываясь над тем, что хотел для себя. Персиваль очень привязался к нему – он стал неотъемлемой частью его жизни, с легкостью завоевав доверие и любовь, стал смыслом того, чтобы просыпаться по утрам и действовать на благо их обоих.

~ ~ ~ ~ ~

Этим утром Грейвс долго лежал в горячей душной постели без сна, прежде чем встать, думая над словами Куинни, сказанными все в той же треклятой беседке. Он был согласен с ней от начала и до конца, как бы ни ерепенился вчера, ощетинившись сарказмом и напускным безразличием. Криденс всю жизнь рос без любви и тепла, и со стороны Грейвса было важно не только показать свое расположение делом, но и словами, смести растерянность, которая наверняка возникала в его светлой, но, несомненно, упрямой и мнительной голове, не оставить места для очередных бессмысленных теорий. А сделать это можно было только говоря открыто и напрямую. Но было в чувствах, которые испытывал Персиваль, что-то еще, что-то неосязаемое, неуловимое, как дым, который пытаешься удержать пальцами. Грейвс никогда не относил себя к кинестетикам – он довольно спокойно относился к прикосновениям, не придавая большого значения ответным действиям. И в чем-то тактильное общение было для него своеобразным профессиональным тестом на доверие. Персиваль иногда намеренно прикасался к своим подопечным (как простой, ничем не примечательный термин сразу бросал печальную тень на их отношения с Криденсом) с дурными наклонностями – похлопывал их по спине, плечу и отмечал реакцию на свои действия. Некоторые не реагировали никак, иные недоверчиво смотрели, напрягались, отводили взгляд. Грейвс запоминал их эмоции, чтобы иметь представление, на какой стадии доверия они находились. Он на подсознательном уровне применял этот метод и к Криденсу, особенно в самом начале, когда хотел убедиться, верит ли он ему и его словам. Вот только Криденс не имел совершенно никакого отношения к тем подросткам, с которыми Грейвсу приходилось иметь дело. Он даже, скорее, боялся вторгаться в его зону комфорта, которую считал неприкосновенной. По всей видимости, именно после того, как Криденс начал не только принимать объятия, но и дарить их, эксперимент Грейвса разрешился сам собой, и мужчина невольно бросил эту затею. Вот только Криденс по-прежнему был рядом с ним и нуждался во внимании – он впустил другого человека в свой мир, принял его таким, каков он был, открыл свою суть, не боясь со стороны Грейвса осуждений. Они вдвоем проделали великую работу, что было бы просто преступлением позволить зачахнуть этой ответной реакции. Грейвс бы с огромным удовольствием хотел последовать собственному совету, если бы перед ним не вставала непреодолимая преграда. Ему сложно было найти ответ на то, в какой момент он это заметил, но ответные объятья Криденса волновали его душевный покой сильнее, чем должны были. Каждый раз его сердце замирало на миг, пропуская удар, когда его обхватывали сильные худые руки. Объятия Криденса не длились долго, но оттого ценились выше. Становились желаннее. Наверно так и должно было быть, понимая, какие разительные перемены произошли с ними за этот год, но Грейвс не мог отделаться от мысли, что за этим кроется что-то еще. Как червоточина, разъедавшая спелый яблочный плод, его грызли сомнения. Впервые на памяти Персиваля Грейвса он боролся с собой, вместо того, чтобы уступить эмоциям. Вчера Куинни с завидным упрямством говорила ему о любви, и его смутила эта прямолинейность, оттого и срабатывал защитный механизм. Он подсознательно пытался уклониться от откровенного ответа. Грейвс жил не первый день на земле – он влюблялся, был женат, ему было прекрасно известно, как зарождаются чувства. Он знал боль и огорчения и необъяснимое желание не отпускать от себя человека, который причинял тебе боль, но ты не способен был отказаться от него. Любил ли Грейвс Криденса? Конечно, любил. Вопрос стоял только в том, что стоило подразумевать под этой любовью. Разумеется, Куинни не прятала в своих словах что-то между строк, какое-то потайное дно, но Грейвс знал себя, знал, как каждый раз развивались его чувства, и это откровенно пугало. Кажется, он перенял от Криденса его склонность к сомнениям и неопределенности. Возможно, ему и правда стоило думать обо всем поменьше, положившись на внутреннее чутье…

~ ~ ~ ~ ~

Удобно расположившись в гостиной перед телевизором, Грейвс понадеялся спокойно провести день, забив себе голову какой-нибудь посторонней ерундой, но Криденс был неумолим. Он заглянул в комнату, оценивая обстановку, и минут через десять появился уже полностью одетым, разве что не успев еще застегнуть куртку. — Идешь? — спросил Криденс, стоя на пороге. Его решительный вид ясно давал понять, что он не примет возражений, но Грейвс бы не был Грейвсом, если хотя бы для порядка не стал упираться. — Там скоро начнется футбол, — с досадой возразил он, сведя брови «домиком» и махнув рукой в направлении экрана. — Кому ты рассказываешь? Ты не смотришь футбол, — самодовольно хмыкнул Криденс, сложив руки на груди. — Пойдем, прогуляемся. Я хочу на воздух. Грейвс со стоном неохотно поднялся с дивана и раздраженно нажал на пульте красную кнопку, чтобы выключить телевизор. — Сам виноват, — беспечно пожал плечами Криденс. — Ты привил мне любовь к прогулкам, теперь я не могу без них жить. — Твоя взяла, — всплеснул руками Грейвс. Тот факт, что у Криденса до сих пор не было друзей его возраста, накладывал на Грейвса особую ответственность – ему самому приходилось быть всеми этими друзьями. Конечно, у парня была Куинни, которая с радостью всюду брала его с собой, или Ньют, который, будучи магистром последнего курса, с удовольствием проводил время со школьником, но все же обязанность составлять компанию на вылазки в город в первую очередь ложилась на Персиваля. Ему нравилось гулять с Криденсом, они отлично проводили время, даже просто слоняясь по улицам и разговаривая обо всем и одновременно ни о чем, но, несмотря на это, между ними были принципиальные различия. Криденс был молод и жаждал впечатлений, Грейвс довлел к покою в своей предсказуемой на годы вперед жизни. Тем не менее, в душе Грейвс был счастлив: именно это живое и всепоглощающее любопытство и не давало ему зачахнуть в собственном болоте. Возможно, он всю свою жизнь и искал кого-то вроде Криденса, кто бы подталкивал его вперед, наполняя жизнь новыми эмоциями и событиями. Уже привычной дорогой они добрались до Центрального парка, изредка о чем-то переговариваясь, но в основном каждый был погружен в собственные мысли. Грейвса это печалило: неоднозначные и непривычные мысли, которые вертелись у него в голове с прошлого вечера, вновь накинулись на него, как голодная стая волков на еще живого, истекающего кровью оленя. Грейвс поежился от собственных ассоциаций и вжался всем телом в легкую куртку, которая не сильно спасала на прохладном осеннем ветру. Криденс был непривычно молчалив, и Грейвс совершенно не представлял, о чем можно было завести разговор. В этот самый момент он казался самому себе невообразимо скучным, хотя с другой стороны никто и не говорил, что ему нужно изображать из себя клоуна. Снова эта двойственность, снова сомнения, панические метания в поисках верного решения. Криденс влиял на обычно стойкого и уверенного в себе Грейвса сильнее, чем можно было даже предполагать. Возможно, им и следовало остаться дома, но стоило Персивалю оказаться под сводом еще зеленых крон, ощутить гармонию природы, как дурные мысли словно по волшебству отступили прочь и затаились где-то глубоко внутри его души, алчуще ожидая своего часа, но не рискуя пока нападать. — Ты задумчивый в последнее время, — меланхолично заметил Криденс, опершись на перила замка Бельведер**. Остановившимся взглядом он смотрел на ничем не тревожимую гладь пруда и словно растворялся в этой спокойной атмосфере, а его черты казались зыбкими на фоне хмурого октябрьского неба. — Поэтому я и беру отпуск, — напомнил Грейвс, повиснув на перилах и всматриваясь в печальный пейзаж, словно хотел отыскать то, что видел там Криденс, стоящий рядом с ним. — А почему Чикаго? — склонив голову, пытливо спросил Криденс, смотря на лицо Грейвса из-под полуопущенных ресниц. — Я никогда там не был. А еще знаю, что в Парк-Ридже отличный театр, — просто ответил Грейвс. — Ты же у нас теперь знаток искусства. Криденс тихо фыркнул, и Грейвс против воли улыбнулся, почувствовав легкий тычок локтем в плечо. — К тому же мне показалось, что Нью-Йорк мог тебе уже опостылеть, хочется побывать в каком-то месте, с которым не будет связано мрачных ассоциаций, — добавил Грейвс, не отрывая взгляда от пасмурного неба и зубьев небоскребов, ощетинившихся вдоль кромки парка. — Может быть, — согласился Криденс, склонившись ниже и почти распластавшись по перилам. — Тебя тоже что-то тревожит, — осторожно заметил Грейвс, вспоминая слова Куинни. Кожа зудела от того, как просто было бы сейчас протянуть руку, обнять Криденса за плечи и стоять рядом, уже не обращая внимания на пруд, и небо, и город, выглядывавший из-за крон деревьев, сосредоточившись на тепле чужого тела, стоящего вплотную. Это было так легко осуществить, и так сложно было решиться... Грейвс вспоминал, как они стояли на пронизанном ветрами мосту, смотря в сторону статуи Свободы, как он заключил Криденса в объятия, и тот совершенно не возражал. Так что же изменилось в Грейвсе теперь? Он воображал, что Криденс тоже ждал чего-то, его путанные ощущения вновь скалили зубы, готовые наброситься в любой момент. — Почему ты спрашиваешь? — нарушил молчание Криденс, и Грейвс, вновь прокручивающий в голове одни и те же мысли, уже забыл, что что-то спрашивал. — Ты выглядишь мрачно, будто уже вживаешься в роль Призрака, — решил пошутить Грейвс, и Криденс криво улыбнулся. — Не мрачнее тебя, — подметил он, сосредоточенно смотря вперед, словно сдерживал себя от того, чтобы повернуть голову. — Если тебя загримировать, то ты больше сойдешь за Батлеровского Призрака. Грейвс решил не продолжать эту мысль, потому что по-честному, на Рауля Криденс походил меньше всего, а поддавшаяся и завороженная неизвестностью Кристина – это бы было слишком грубым сравнением с его стороны. Какого черта он вообще об этом думает?.. — Slowly, gently night unfurls its splendour... — словно издеваясь, тихо напел Криденс, подобравшись, и уперся локтями в перила, не обращая внимания на то, что происходило вокруг. — Grasp it, sense it - tremulous and tender... Turn your face away from the garish light of day, turn your thoughts away from cold, unfeeling light - and listen to the music of the night...*** Криденс замолчал, словно его оборвали в самом конце строчки, и оркестр в его голове внезапно прекратил играть. — Ты же хотел услышать, как я пою, — напомнил Криденс с кривой улыбкой. — Вот тебе мое акапелла. Нью-Йорк стремительно накрывал вечер, и Грейвсу казалось, что и он тоже растворяется в сумраке, отвернувшись от холодного бесчувственного света.

~ ~ ~ ~ ~

Лучше всего на свете Криденс умел быть незаметным, что удивительно разнилось с его говорливостью, пренебрежением к правилам и желанием быть в центре внимания. Все оставшиеся выходные он провел в своей комнате, куда не отваживался заходить Грейвс. Это была его личная башня Одиночества, оплот, надежная крепость, способная укрыть от внешнего мира и дать приют и покой истерзанной мыслями и подозрениями душе. Криденс не был глуп и всегда внимательно относился к мелочам, пытаясь по фактам выстроить картину действительности. От него не укрылось, что бы там Персиваль себе не думал, что между ними повисло напряжение и недопонимание. Грейвс стал угрюм и неразговорчив, что в корне отличалось от Грейвса, которого он узнал во время жизни в приюте. Тот Грейвс был улыбчив и приветлив, он без лишних слов заряжал нелюдимого Криденса энергией и, казалось, мог бы разговорить и мертвеца. Ему было совестно за столь эгоистичные мысли, но он скучал по тому Грейвсу и отчаянно хотел его вернуть. Абсурдное желание, ведь он оставался все тем же человеком. Криденс старательно запрещал себе думать в подобном ключе, но ничего не мог поделать, потому что образ прежнего Грейвса невольно вставал в его мыслях. На происходящее у него напрашивался единственный логичный ответ – Персиваль был таким, потому что отдавал себя полностью во время их непродолжительных встреч. Но теперь, постоянно находясь рядом, он словно аккумулировал свою внутреннюю энергию, не растрачивая ее понапрасну, чтобы не истощиться окончательно. Криденсу отчаянно хотелось помочь ему, но единственным разумным вариантом было просто не беспокоить и давать Грейвсу возможность побыть наедине с собой. Он честно пытался именно так и поступать, но ему было невыносимо оставаться подолгу без Грейвса, и это было самым ужасным. Он отчетливо видел себя капризным и докучливым маленьким ребенком, не дающим покоя, отчаянно требующего внимания и ласки. Криденс ненавидел себя за эту неутолимую потребность в другом человеке. Грейвс врос ему под кожу, стал неотделимой частью его существования, занимал его мысли... Криденс даже носил его фамилию! Разве можно чувствовать себя столь беспомощным без другого человека? Разве можно сметь желать получить себе этого самого человека безраздельно, до самой последней капли? Криденс чувствовал себя паршиво от этой зависимости, потому что знал, что не имеет права ничего требовать. Не больше, чем ему уже было дано. Он был благодарен Грейвсу за все, что тот для него делал, но, как обычно бывает, если что-то получаешь – отчаянно хочешь еще и еще. Ему казалось разумным только одно решение – оборвать эту связь силой, последовать совету Грейвса и завести себе друзей по возрасту и статусу. Ведь Персиваль так упорно доказывал, что это нужно, а он, дурак, не слушал его, хотя ответ был так очевиден – им нужно было максимально сократить общение и часы, которые они проводили вместе. Может, тогда... тогда они снова потянутся друг к другу? И все станет, как и прежде. «Не станет», — жестко пресекал Криденс отчаянные надежды слабого и безвольного сердца. — «Не станет». Ему оставалось только тешить себя мыслями о каникулах, когда они фактически будут вынуждены находиться друг с другом, потому что тогда у него не останется возможностей и аргументов, чтобы быть порознь. — Подвезти тебя в школу? — зевая, спросил Грейвс, пока Криденс зашнуровывал кроссовки, стоя на одном колене. — А то опоздаешь. — Не опоздаю, — беспечно отозвался тот, поднявшись, и закинул на плечо рюкзак. Грейвс задумчиво сощурил глаза, но не стал возражать. — Увидимся вечером. И еще я задержусь после учебы, так что буду позже, — напоследок сказал он, но, так и не дождавшись ответной реакции, выскочил за дверь. Грейвс задумчиво посмотрел ему вслед, держа кружку с почти остывшим кофе, прежде чем до него дошел смысл сказанного. Стоило Криденсу выйти из лифта, как тут же раздался звонок. — Где задержишься? — сходу спросил Персиваль, едва Криденс приложил телефон к уху. В одно мгновение ему сделалось гадко, но одновременно он почувствовал себя польщенным, едва удержавшись от улыбки. Но отчего Грейвс будто избегает его, когда они вдвоем? Хочет, чтобы он был под боком, знать, что с ним все в порядке? — В школе. Проект по химии, — ответил Криденс правду. Он не собирался врать, заставляя Грейвса переживать и чувствовать себя виноватым, но и сидеть, сложа руки, не собирался. — Ладно, — уступил тот. — Но не задерживайся допоздна. — Не буду, — пообещал Криденс. Он не врал Грейвсу. Так почему же чувствовал себя самым большим на свете лжецом?

~ ~ ~ ~ ~

Грейвс не хотел возвращаться домой, зная, что там его никто не ждет. Когда рутина успела сдуть с их отношений магический флер, оставив обнаженными на растерзание ничего не значащим вещам? Он физически не мог снова находиться в пустой холодной квартире, слушая разрывающую перепонки тишину. Ему было сложно разобраться в себе, что случалось довольно редко, ибо от природы он был дьявольски упрям и своеволен. Он легко бы послал к черту все свои не поддающиеся объяснению чувства, если бы знал, что Криденсу комфортно. Вот только Грейвс знал, что это не так. Криденс снова замыкался в себе, и вытащить его наружу на этот раз будет намного сложнее. Одно дело, когда ты только привыкаешь к человеку и подпускаешь ближе, но совершенно другое, когда успел хорошо изучить чужие привычки и, составив представление, знаешь, чего ожидать. — Персиваль! — громогласно проскандировал Перлман, неизменно полируя бокалы сухим полотенцем, стоило Грейвсу переступить порог Finnegan’s Wake. — Пикетт, пинту Гиннесса. Грейвс молча уселся за барную стойку, будто рассчитывая на компанию, хотя ему совершенно не хотелось обсуждать посторонние вещи, да еще с человеком, который вряд ли воспримет его слова всерьез. «Вот Куинни бы поняла», — невольно отметил он про себя, но уж кого, а эту проницательную девушку посвящать в свои проблемы не хотелось. Грейвс невольно подумал о теплых отношениях, которые у нее сложились с Криденсом, и его кольнула ревность – вот уж кому тот не побоялся бы излить душу. Перлман поставил перед Грейвсом пинту Гиннесса и уперся ладонями в столешницу, с плохо скрываемым любопытством смотря на него. — Как ваше доверие? — ухмыляясь, спросил он. — Пошатнулось, — неохотно признался Грейвс, приложившись к холодному пиву. — Трудности всегда преследуют на каждом шагу, — философски заметил Рон. — В моем воображении все выглядело проще, — откровенно сказал Грейвс, стыдливо понимая, что это больше похоже на жалобу, и он говорит слишком очевидные и примитивные вещи, но не было мочи держать это дальше в себе. — На деле оно всегда так кажется, — подтвердил Перлман, и Грейвсу показалось, что он изменился в лице, а в глазах затаилась грусть. — Воспитание – дело трудное, но благодарное. Вы, Персиваль, взяли себе уже взрослого, сформировавшего свои взгляды парня. Неудивительно, что он себе на уме, и вам сложнее найти к нему подход в отличие от… малыша, если бы сами лепили из него то, что хотели. Грейвс на некоторое время задумался над его словами. Так ли это было важно для них с Криденсом? Ведь у него и в мыслях подобного не возникало, он проникся симпатией к самому Криденсу, и уже после к нему пришло осознание, что он хотел бы забрать его с собой. — У нас все, скорее, наоборот, Рон, — наконец возразил Грейвс, смотря на него поверх кромки бокала. — Сначала возникла привязанность, а потом уже… Я изначально и не думал никого усыновлять. Перлман склонил могучую голову, что-то прикидывая в уме, и улыбнулся Грейвсу широкой улыбкой, демонстрируя ряд крупных зубов. — Тогда вам будет проще прийти к взаимопониманию. Не мною будет сказано, хотя и говорят, что бармены – отличные психологи, — усмехнулся он. — Вам надо больше говорить о том, что думаете. — Говорить, — хохотнул Грейвс. — О, я пытаюсь поговорить, но он такой скрытный. Мне приходится каждый раз заниматься гаданием на кофейной гуще. — Эй, — нахмурился Рон, недоверчиво на него посмотрев. — Персиваль, вы полицейский и работаете с подростками. Кому как не вам разговорить парня? Грейвс мрачно усмехнулся в ответ. Если бы ему было так просто найти подход к Криденсу... С ним нельзя действовать, используя аналогичные приемы, только чуткость и такт. В одном Рон был прав – Грейвс имел многолетнюю практику и понимал психологию подростков. Вот только Криденс уже был сознательно слишком взрослым для его устаревших методов, хоть временами и продолжал вести себя, как упрямый ребенок.