Сборник "Hemerocallis"

Мори Огай / Она / Акутагава Рюноске, на заднем фоне Она / Федор Достоевский

      Звонкая пощечина режет воздух отголосками слез и боли, на что подруга лишь опускает взгляд, потому что знает свою вину. Зак продолжает дальше бить словами, остывая лишь через пару минут, слыша почти проглоченное «Прости». — Ты же знала, что он сделает. Почему ты не предупредила? — Рю слышит разговор, но не вмешивается, стоя за углом, несмотря на желание разорвать Алексию в клочья, прямо сейчас, на месте. Но на вопрос Мефистофель кошка лишь судорожно сжимает собственные плечи, ничего не отвечая, потому что ответа у нее нет. Это нельзя списать на гипноз, нельзя списать на надежду, что ничего не произойдет… Даже нельзя это списать на то, что Пантера потеряла Оду, своего учителя, в играх Мори за права мафии... Потому что месть не живет четыре года, потому что его потеряла и Заккерия. Блондинка разворачивается и уходит, так как считает случившееся своей виной. Потому что именно из-за ее бездействия глава Портовой Мафии в коме, из-за нее Дазай в больнице… И все потому, что она связалась с Демоном.       Пепельноволосая смотрит уходящей вслед и впервые не понимает, как поступить. — Это предательство, — холодный голос Акутагавы вынуждает затаить дыхание. Разноглазая переводит на него взгляд, впервые полный неприкрытого ужаса, рождаемого не только состоянием Огая, но и тем, что если произошедшее выплывет наружу… Если они узнают… — Замолчи, — брюнет морщится на столь резкое требование. — То есть, ты собираешься молчать? — Этим ничего не изменить. Все уже произошло, — беря себя под контроль, одаренная разворачивается и направляется к покоям босса. — Из-за нее он может умереть, — догнав девушку, шипит Пес, разворачивая ее за плечо к себе, но так и не встречается с взглядом собеседницы, так как та утыкается носом ему в грудь, болезненно сжимая черный плащ напарника. Рю замолкает, но не от удивления, а от того, что почти физически ощущает боль той, что спустя пару секунд обнимает, крепче прижимая к себе. Он уже давно понял, что глава Мафии для нее что-то особенное, не меньше чем и подруга, с которой ей пришлось пройти ад, сродни детству носителя способности Рашамон. — Она просила Босса остановить ее, когда это зайдет слишком далеко. Она понимала, что могла провалиться. Но из-за войны с Гильдией это ускользнуло из поля зрения. Мы все были слишком заняты собой, нашими потерями. — Хочешь сказать, что ей просто нужна помощь? — но вместо ответа Заккерия поднимает на мафиози лицо, обезображенное фальшивой улыбкой, и, высвобождаясь из объятий, уходит к тому, кому хочет попробовать помочь. Дьябло же провожает ее взглядом, полным вопросов, на которые не получить ответа, но принимает решение впервые поступиться рабочими принципами и промолчать. Но только ради напарницы.       Заккерия вглядывается в лицо, что, казалось, было бледнее обычного, вслушивается в дыхание, что, кажется, с каждой минутой становится тише, реже. Плечи опускаются, потому что она не в силах ему помочь, все то, чему ее учил Мори, сейчас бесполезно. Ни один медик не поможет против этого, и выбор совсем не радует. Хочется закурить, но пачка откладывается в сторону, потому что «Тебе совсем не идут сигареты, брось бяку», шутливый тон Огая в голове, и холодок по коже. — Ну-ну, чего мы какие понурые? — еле слышно отзывается пришедший в себя спустя четырнадцать часов больной, касаясь пальцами руки сидящей рядом. — Ты умираешь, — максимально спокойно и тихо отвечает разноглазая. — Думаешь, рано? — он старательно улыбается, когда теплые руки девушки сжимают его холодную ладонь, пытаясь заглянуть Мефистофель в лицо, натыкаясь на немой ответ «Рано» где-то там, в глубине ее глаз. После чего мужчина вновь направляет взгляд в потолок, надломлено и тихо смеясь, понимает, что та, которую он воспитывал, готова вырвать его из лап смерти всеми возможными и невозможными способами, и взваливать на нее это Мори совершенно не желает. — Мне нужно встретиться со старым другом. Проводишь? — А у меня есть выбор? Ты либо сделаешь это со мной, либо пока никого тут не будет. Результат не изменится. — Не будь столь сурова ко мне, я больной, мне нужно больше нежности, — смех отдавал болью не меньше, чем каждое движение. Но это будет решающей проверкой одного очень важного урока, данного той, кто помогает ему встать, четыре года назад.