Красный цветок

Знойное испепеляющее лето сменялось дышащей прохладой скорой осени. Львов как-то стало поменьше: все чаще встречались заброшенные метки. Это когда территорию размечали, но хозяин давно их не обновлял, а значит, скорее всего, отсутствовал. Эмека много слышал о миграциях встревоженной дичи, а потому в один прекрасный день все же повернул к заманчивому озеру. Уже несколько раз, приближаясь вечером к холму, за которым освещенная звездами тропа вела на водопой зебр, он испытывал это странное чувство. Ему казалось, что за мгновение до того, как ему повернуть, за холмом кто-то стоял. В воздухе была какая-то особая тишина, словно там, в двух шагах, кто-то притаился и ждал и лишь за мгновение до его появления вдруг превратился в тень и пропустил Эмеку сквозь себя. Может быть, его ноздри улавливали слабый аромат, или вибриссами он ощущал чуть заметное повышение температуры вблизи того места, где стоял кто-то невидимый, согревая воздух своим теплом. Понять это было невозможно. Однако, завернув за холм, он всякий раз видел лишь бледные следы зебриных копыт на песке, ведущих к излюбленному месту засады. Только однажды ему показалось, будто чья-то тень мелькнула в траве, но все исчезло, прежде чем он смог вглядеться. Сегодня же у холма он так замедлил шаги, что почти остановился. Мысленно он уже был за холмом — и уловил слабый шорох. Чье-то дыхание? Или движение воздуха, вызванное присутствием кого-то, кто очень тихо стоял и ждал? Эмека набрался смелости и повернул на знакомую тропу. По залитой лунным светом земле ветер гнал первые обрывки листьев, и казалось, что идущая навстречу львица скользит над ними, подгоняемая ветром и листвой. Слегка нагнув голову, она смотрела, как кончики лап задевают кружащуюся листву. Её матовой белизны лицо светилось неутолимым любопытством. Оно выражало лёгкое удивление. А глаза так пытливо смотрели на мир, что, казалось, ничто не могло от них ускользнуть. Эмеке чудилось, что он слышал каждое шевеление кончика её белеющего в лунном свете хвоста, слышал даже тот неуловимый для слуха звук — светлый трепет её лица, когда, подняв голову, она увидела вдруг, что лишь несколько шагов отделяют её от чужака того же цвета шерсти, что и она сама. Ветви над их головами, шурша, роняли дождь высушенных жарой листьев. Львица остановилась. Казалось, она готова была отпрянуть назад, но вместо того она пристально поглядела на Эмеку, и её лучистые, живые глаза так просияли, как будто он сказал ей что-то необыкновенно хорошее. Но сам-то он знал, что его уста выдали в окружающий эфир лишь простое приветствие. Потом, видя, что львица, по-прежнему, как заворожённая, смотрит на его гриву и грудь, заговорил: — Ты, очевидно, тут живешь? Я забрел на чьи-то земли? — А ты, должно быть… чужак? — Голос её замер. — Как ты странно это сказала. — Я… просто ни разу с ними не встречалась. Лишь папа рассказывал, — тихо проговорила она. — А мне и этого не делал, — слегка улыбнулся Эмека. – Так ты тут живешь или тебя тоже изгнали уже? — Нет. Мы недавно сюда перешли, — промолвила она, и в голосе её прозвучал страх. Эмеке казалось, будто она кружится вокруг него, вертит во все стороны, легонько встряхивает, хотя она не двигалась с места. — Но я не слышал запах твоего отца, — сказал он, чтобы прервать затянувшееся молчание. — А для меня он всё равно, что сигнал тревоги. — Правда? — Конечно. Я еще не готов бросить вызов ему. Молод очень. Она подумала, прежде чем ответить: — Не знаю. Твоя грива длиннее, чем у моего брата Нео, а он скоро покинет прайд. — Потом она оглянулась назад, туда, где, скорее всего, было их логово. — Можно, я пойду с тобой немного? Меня зовут Субира. — Субира …. А меня — Эмека. Давай провожу. А что ты тут делаешь одна? Охотишься, да? Тёплой ветреной ночью они шли по серебряному от луны песку, и Эмеке чудилось, будто вокруг веет ароматом дивных цветов, хотя знал, что это невозможно — ведь вокруг была ровная трава саванны и песок, по которому рядом с ним шла львица, и в лунном свете лицо её сияло. Он догадывался, что сейчас она обдумывает его вопросы, соображает, как лучше ответить на них. — Ну вот, — сказала она, — я уже отметила три зимы, и я помешанная. Мой дядя утверждает, что одно неизбежно сопутствует другому. — Так тут прайд двух львов?! — Хорошо гулять ночью, правда? – проигнорировала Субира его удивленный вопрос. – Я люблю смотреть на деревья, траву, вдыхать их запах, и бывает, что брожу вот так всю ночь напролёт и встречаю восход солнца. Просто так, без охоты. Некоторое время они шли молча. Потом она сказала задумчиво: — Знаешь, я совсем вас не боюсь. — Кого это нас? — удивлённо спросил он. — Многие боятся вас. Я хочу сказать, боятся чужаков. Но ведь ты, в конце концов, такой же лев… — А тебе разве ничего не рассказывали? И Эмека осекся, его голос замер. В её глубоких светящихся глазах, как в двух капельках воды, он увидел своё отражение, светлое и крохотное, но до мельчайших подробностей точное — как будто её глаза навеки заключили в себе его образ. Её лицо, обращённое теперь к нему, казалось хрупким, светящимся изнутри ровным, немеркнущим светом, требующим защиты и сильного львиного плеча. Вдруг Субира спросила: — Ты давно стал чужаком? — С прошлой осени. — А ты пробовал вернуться назад? Он рассмеялся. — Это невозможно. — Да-да… Конечно. — В смысле я еще не готов бросить вызов и драться за прайд. Если мне повезет когда-нибудь встретить маму вновь, то, может быть, я сумею свергнуть отца, но пока он намного сильнее. Да и не хочет она меня видеть, я точно знаю. Они прошли ещё немного. Вдруг Субира спросила: — Правда ли, что чужаки, завоевывая прайд, убивают всех малых деток? Ты тоже так поступишь, даже если они будут твоими братьями или сестрами? — Нет. Поверь мне, я так никогда не поступлю. — Странно. Я слыхала, что все чужаки так делают. И что молодняк провожают в мир специальным посвящением. Исход называется. Он рассмеялся. Субира быстро вскинула на него глаза. — Почему ты смеёшься? — Не знаю. — Эмека снова засмеялся, но вдруг умолк. — А что? — Я не сказала ничего смешного. И ты на всё отвечаешь сразу. Ты совсем не думаешь над тем, что я спросила. Эмека остановился. — А ты и вправду очень странная, — сказал он, разглядывая её. — Нет никакого Исхода. Тебя просто вышвыривают вон и ясно предупреждают, чтобы не совался обратно, пока гривой хорошо не обрастешь. Никаких других прощальных слов. И поцелуев мамы на прощание. Как будто у вас все по-другому! — Прости, я не хотела обидеть. Должно быть, я просто чересчур люблю приставать с неудобными расспросами. Скажи, ты когда-нибудь обращал внимание, как вон там, на водопое охотятся? — Меняешь тему разговора? — Мне иногда кажется, что многие львицы просто не знают, что такое трава или цветы. Они ведь никогда их не видят иначе, как в прыжке. А потом едят и спят, и им уже недосуг, — продолжала она. – Грустно, правда? — Ты слишком много думаешь, — заметил Эмека, испытывая неловкость. — Я редко бываю на охотах, и не хожу в поисках еды. Мы с тобой одной шерсти, днем сильно заметны, не правда ли? Вот и остаётся время для всяких мыслей. Рассматривать все вокруг за других. — Но ведь ты при этом кушаешь чужие жертвы, — заметил Эмека. – Другие охотятся за тебя. — А я ещё кое-что знаю, чего ты, наверно, не знаешь, — хитро прищурилась Субира. – Сейчас по утрам на траве лежит роса. Он попытался вспомнить, знал ли он это когда-нибудь, но так и не смог и вдруг почувствовал раздражение. — А если посмотреть туда, — она кивнула на небо, — то можно увидеть пятна на луне. Но ему уже давно не случалось глядеть на небо… Дальше они шли молча, она — задумавшись, он — досадуя и чувствуя неловкость, по временам бросая на неё укоризненные взгляды. Они подошли к большой поляне, на которой вдалеке виднелись смутные очертания прайда. Особо выделялась фигуры львов посредине. — Что у вас происходит? — Эмеке никогда ещё не приходилось видеть льва в окружении своих львиц просто так. — Да ничего. Просто мама, львицы, отец и дядя сидят вместе и разговаривают. Сейчас это редкость. — Но о чём же? И разве это безопасно?! Субира засмеялась. — Удачной охоты на водопое! — сказала она и повернула к прайду. Но вдруг остановилась, словно что-то вспомнив, опять подошла к Эмеке и с любопытством вгляделась в его лицо. — Ты счастлив? — спросила она. — Что? — Эмека присел от неожиданности. Но львицы перед ним уже не было — она бежала прочь по залитой лунным светом траве. — Что за вздор! – сказал сам себе Эмека. — А что это такое вообще – счастье?! С рассветом солнце, пронизав лучами мокрую саванну, растворило туман, на котором покоилось тело спящего Эмеки. Утро пролетело быстро и незаметно, сменив радостное светило коротким и яростным дождем. Настолько быстро, что он даже и не понял, каким образом лапы принесли его в то же самое место, что и накануне вечером. Дождь уже почти перестал. Субира медленно шла посередине травы, задрав голову с прижатыми ушами, и редкие капли падали на её язык. Увидев Эмеку, она ничуть не смутилась, а улыбнулась. — Привет. Эмека ответил на приветствие, затем спросил: — Что это ты делаешь? — Ну да, я же сумасшедшая. Как приятно, когда дождь падает тебе на лицо! Я люблю гулять под дождём. — Мне бы не понравилось — ответил он. — А может, и понравилось бы, если бы попробовал. — Я никогда не пробовал. — А сейчас? Ты же мокрый. Она облизнула губы. — Дождик даже на вкус приятен. — Тебе, верно, всегда хочется что-то пробовать? — сказал Эмека. — Хоть раз, да попробовать. — А бывает, что и не раз, — ответила Субира и огляделась вокруг. Потом куда-то направилась — Что там? — спросил Эмека. — Красные цветки. Вот уж не думала, что найду их так поздно осенью. Теперь нужно потереться о них подбородком. Слышал когда-нибудь об этом? Смотри! — Смеясь, она провела подбородком по найденному высокому цветку цвета несвежей крови задранной антилопы, наклоняя его едва ли не до самой земли. — Зачем? — Если останется след — значит, я влюблена. — Что это значит? Я не знаю такого слова. — Я его придумала. И оно значит, что мне с тобой будет хорошо. Когда-нибудь ты поймешь его. Ну как? Что было делать? Он взглянул на её подбородок. — Ну? — спросила Субира. — Порозовел. — Чудесно! А теперь твоя очередь. — У меня ничего не выйдет. — Посмотрим. — И, не дав ему опомниться, она обхватила его шею лапами, сильно потянула к земле и сунула подбородок на цветок. Эмека невольно отпрянул, а она рассмеялась. — Стой смирно! Оглядев его подбородок, она нахмурилась. — Ну как? — спросил он. — Какая жалость! — Воскликнула она. — Тебе со мною все равно. Или даже плохо. — Нет-нет, это не так! Мне с тобой очень хорошо. Иначе бы я не приходил…. — Но ничего не видно же. А вдруг ты ходишь ко мне с особой секретной целью? — Какой еще целью?! Это цветок виноват, — сказал обиженно Эмека. — Вся пыльца сошла тебе на подбородок. А мне ничего не осталось. — Ну вот, я опять тебя расстроила? Вижу, что расстроила. Прости, я не хотела… — она легонько тронула его за лапу… — Нет-нет, — поспешно ответил он. — Я ни капельки не расстроился. — Мне нужно идти. Скажи, что меня прощаешь. Не хочу, чтобы ты на меня сердился. — Я не сержусь. Честно. Ну … чуть-чуть. — Я иду на Исход своего брата. Я же говорила, этот обряд существует. Нео умница, он переживает, что я остаюсь тут. — Почему? — Он хочет знать, почему я люблю бродить по округе, смотреть на птиц, ловить бабочек, а не газелей. И думает, что я не смогу выжить в этом мире сама, без чьей-либо помощи. — Я тоже уже так думаю. Но разве у вас мало львиц, чтобы помочь? — Они то и дело спрашивают, чем это я всё время занята. Я им говорю, что иногда просто сижу и думаю. Но не говорю, о чём. Пусть поломают голову. А иногда я им говорю, что люблю, откинув назад голову, вот так, ловить на язык капли дождя. Ты меня простил? Да? — Да. — Он на минуту задумался. — Да, простил. Сам не знаю почему. Ты особенная, на тебя невозможно долго сердиться. Так говоришь, сегодня у твоего брата Нео Исход? — Да, вечером. — Хотел бы я посмотреть на него. Может, хоть кому-то повезло в жизни больше моего. — Ты тоже какой-то особенный, Эмека. Временами я даже забываю, что ты тут чужак. Я видела некоторых — знаю. Когда я говорю, ты просто смотришь на меня и не пытаешься сделать … ну … ты понимаешь, что. Когда я вчера заговорила о луне, ты взглянул на небо. Те, другие, никогда бы этого не сделали. Они бы просто завалили меня в траву. А то и просто убили. У львов очень мало свободного времени друг для друга. А ты все делаешь не так. Не как все. Это редкость. Поэтому мне кажется, что ты уже не чужак. По крайней мере, для меня. Эмеке показалось, что он раскололся пополам, и одна его половина была горячей как огонь, а другая холодной как лёд, одна была нежной, другая — жёсткой, одна — трепетной, другая — твёрдой как камень. Одна требовала признаться в том, что он полюбил её с первого взгляда здесь и сейчас же, потребовать уйти с ним. Или предстать перед очами её родителей, уверяя в наипреданнейшем отношении к ним. А вторая твердила держаться подальше, пока он недостаточно окреп, чтобы выжить, иначе её папа с дядей вышибут из него все потроха с дурью. И каждая половина его раздвоившегося «я» старалась уничтожить другую. — Тебе пора. А то опоздаешь к брату, — сказал он. Она убежала, оставив его в траве под дождём. Он долго стоял неподвижно. Потом, сделав несколько медленных шагов, вдруг запрокинул голову и, подставив лицо дождю, на мгновение открыл рот… Один, два, три, четыре, пять дней. И каждый раз, приходя к холму, он знал, что Субира где-то рядом. Один раз он видел, как она точила когти о какое-то дерево, в другой раз он видел её сидящей на поляне — она сосредоточенно что-то ловила у самой земли; три или четыре раза он находил её посреди травы на сильном отдалении. И каждый вечер она провожала его на водопой, где уже внезапно перевелись все зебры. Один день был дождливый, другой ясный, потом очень ветреный, а потом опять тихий и тёплый, а после был день жаркий и душный, как будто обратно вернулось лето.