Драконьи развлечения

Все члены племени Юхакыз собрались, чтобы стать свидетелями жаркого спора между Шинбес-беком, седобородым патриархом, и его старшим сыном Нарланом. Младший сын, Карагаш, держался в стороне, слушая, но стараясь не попадаться на глаза отцу и брату. — В первую очередь мы — слуги Аждахи! — в ярости восклицал молодой хогрит, — Раскрой глаза! Аждаха проклинает тех, кто забывает, что голова нужна, чтобы думать! Думай! Бог коней не приведет нас ни к чему хорошему! — Рад, что ты думаешь, — спокойно отвечал сухой высокий жилистый старик с глубоко посаженными глазами и острым подбородком, увенчанным козлиной бородкой, — Но вижу я, что думаешь ты неглубоко. Я отверг Аждаху по велению старшего бога, и мне не в чем винить себя. Змее пришло время спрятаться под камень. — Ничего подобного! — Нарлан схватился за кинжал на поясе, — Или нет у змеи клыков, чтобы разить врагов?! Шинбес-бек устало вздохнул, но попробовал ещё раз: — Змея жалит незаметно, ведь если каждый видит её, то ничего не стоит отрубить ей голову. Именно поэтому мы должны отбросить служение подобной твари. — Святотатство! Теперь вздохнули почти все зрители. Глава племени дал уже предостаточно намеков своему сыну, но тот упорно отказывался читать между строк. Увы, время сейчас пришло тяжелое, и на долгую воспитательную работу его не хватало. Карагаш пробрался к первым рядам. Он хорошо знал отца и по все увеличивающейся скучающей отрешенности его фраз догадывался, что дискуссия подходит к концу. Так же хорошо он знал и своего брата, и мог предположить, что тот ради своей веры не пожалеет и отца родного. Да, Нарлан был настоящим фанатиком. Раньше этого не было заметно. Ну да, он молился три раза в день, возносил хвалу Аждахе за каждый успех и щедро раздавал добро на религиозные праздники, но тогда все считали, что мальчик просто хорошо воспитан. Однако вот теперь дело дошло до важного, и всем стало очевидно: воспитан он хорошо, да вот соображает плохо. Фанатик оказался достаточно безумен, чтобы вытащить кинжал из ножен и обратиться к отцу со следующей дерзостью: — Я уважал тебя, отец, но теперь вижу, что ты — предатель! А потому я вызываю тебя на бой. Шинбес отвернулся и прикрыл лицо рукой. Его фигура будто убавила в росте, по крайней мере так казалось из-за опустившихся плечей и спины, которую согнули не годы, но поведение старшего сына, наследника. Сдавленным голосом он принял вызов: — Хорошо. Поединок? Пусть будет поединок, — тут его глаза обежали зрителей, и он заметил Карагаша. Карагаш же заметил слезы в уголках отцовских глаз. Плечи снова выправились, — Так и решим, кому дальше вести племя. Не успел Нарлан пройти и половину расстояния до противника, как из толпы вылетела стрела, угодив ему прямо под колено. Мужчина повалился на землю, но надо отдать ему должное: поднялся он за пару секунд, превозмогая боль. Однако в этот же момент он обнаружил руку отца у себя на плече. Старик времени даром не терял, и кровь хлынула из разрубленного горла, орошая траву вокруг. Карагаш остолбенел. Он никак не ожидал, что дело дойдёт до такого. Может, ему следовало вмешаться раньше? И когда — раньше? Две недели назад с небольшим Шинбес объявил, что вера в Аждаху подлежит забвению, ибо так велел Ипсо. Все члены племени дружно сжигали идолы и прочие предметы культа, танцуя вокруг костра. Никто не воспринял запрет всерьез. Племя отнеслось к новому запрету как к веселой игре «поймай меня за молитвой змеиному богу». Старики публично отчитывали своих потомков за поклонение Аждахе, между строк выражая одобрение и больно били каждого, кого таки ловили на горячем. Священных гадюк забрали из разоренного святилища и передавали друг другу по очереди, причем когда наставала пора передать их другому, на юрту нынешнего держателя устраивалась неожиданная облава, и того, кто не успевал их спрятать или унести, с позором проводили по деревне, вслух говоря о вероотступничестве, но на самом деле порицая за недостаточную предусмотрительность. И только один идиот принял все за чистую монету. Увы, этот идиот был сыном бая. И старшим братом Карагаша. И теперь этот идиот истекал кровью. Впрочем, щупая стрелу, торчащую из ноги, он улыбался, а на лице его читалось облегчение. Жаль, озарение снизошло на него лишь в последние секунды жизни, во время «честного» поединка. Он кивал через боль, выражая одобрение, и расслабленно готовился отойти в мир иной. Наконец-то он понял. Аждаха — бог коварства. Бог хитрости. Бог неожиданности. Молитвы кормят богов. И ни одна молитва не питала Аждаху так сильно, как тайная, предающая верховного бога. Когда-то у Ипсо хватило того, что у богов сходит за мозги, позволить ему присоединиться к пантеону хогритов, как и многим другим звериным богам, и тем было достигнуто единство разных племен. Однако теперь, оказавшись отверженным, Аждаха мог разгуляться по-настоящему. Все племя чтило Аждаху. Нарлан чтил его сильнее всех, но оказался слишком прост и прямолинеен. Он был ярым верующим, но ярым — не значит хорошим. И вот теперь, поняв, что никто не предавал Аждаху, но наоборот, все предали Ипсо, он умирал с улыбкой, обращенной к соплеменникам. Шинбес утер слёзы. — Карагаш, — позвал он, — Иди сюда. На ватных ногах молодой человек вышел вперёд. Он любил брата, и его сердце переполняла горечь. — Я здесь, отец. — Ему хотелось добавить к сказанному вопрос-другой, например, зачем было доводить до подобного? Почему нельзя было растолковать дураку-сыну всё с глазу на глаз? Но он промолчал. Ни к чему было расстраивать отца ещё сильнее. — Итак… теперь ты — глава племени и представитель его в клане. — Я… — Карагаш оробел ещё больше, — Погоди, а ты? Ты ведь… И я слишком молод для этого! Дядю Курмая примут в клане лучше! — Дядя Курмай слишком стар, — улыбнулся Шинбес. Из толпы послышалось озорное: «На себя посмотри, из тебя ж уже говно сыпется!» Все обернулись на крик, но там стояли лишь очень смущенные девушки. Курмай же добродушно улыбался в другой стороне. Поймав на себе взгляд Карагаша, он ободряюще кивнул. Курмай был младшим братом нынешнего главы племени, и действительно был бы лучшим главой племени, чем Карагаш, но тем не менее он не возражал — ни словом, ни делом. — Слишком стар для чего? — уточнил новый наследник. — Слишком стар, чтобы быть молодым, горячим парнем, который пылает ненавистью к отвергнутым богом-конём богам, — сказал Шинбес, — Тем, кто положит свою жизнь на истребление их и их последователей. Тем, кто станет настоящим фанатиком бога-коня. Тем, кто будет истреблять неверных и находить ересь везде, где есть хотя бы намёк на неё. — О. — Карагаш кивнул, — Ясно. А как же ты? — А меня Аждаха покарает за то, что я убил его первейшего поборника, — Шинбес с горечью взглянул на переставшего двигаться старшего сына, — Неожиданно подослав ядовитую змею. Именно поэтому ты возненавидишь его, что и покажешь на собрании клана. Старик поднял руку. Вокруг неё обернулась гадюка, и под всеобщими взглядами, вонзила клыки в его плоть. Шинбес вздрогнул. — Отец… — у Карагаша не оставалось слов. Он подбежал к старику и обнял его, сдерживая слёзы. — Не плачь, сын. Теперь ты — глава племени и его голос в клане. Теперь тебе не пристало плакать. — У меня есть время, пока ты дух не испустишь! — возразил сын. — И то верно, — улыбнулся отец. — Но… зачем?! Зачем?! То есть… понятно… Но зачем давить прочих богов?! — А ты сам подумай, — предложил старик, — Сейчас племена с неохотой, но всё же отвергают своих богов. Но что они будут делать, если даже это не убережёт их от гнева бога-коня? — И мне быть этим гневом, — похолодел Карагаш. — Надеюсь, тебя не пугают жизни, что прервутся ради великой цели? — уточнил отец. — Смущают. Моя кровь все же тепла, я же не змеепоклонник, — полушутливо ответил тот, насилу выдавив из себя кривую улыбку. — Ну так постарайся, чтобы они сгинули не напрасно, сын. * * * Караван шел по Великой Степи уже неделю, однако хогриты так ни разу и не напали. Хозяин уже испытывал легкое разочарование. Обычно в это время года хогриты патрулируют дороги, взимая плату за провоз шелков и специй из Империй-Близнецов в Артанию, но в этот раз он планировал вообще не тратиться на подобные путевые расходы, ведь в последний момент к ним напросился пассажиром сам Непобедимый Поединщик Юга. Определённые сомнения его личность вызывала: легкомысленный холеный парнишка, выглядевший лет на шестнадцать, никак не вязался у него с образом непревзойденного воина, однако подделать Императорские Грамоты, подтверждавшие его статус, было невозможно, так что веря бумагам, караванмейстер не мог дождаться случая посмотреть на того в деле. Да и ножны клинков у него на поясе намекали своей искусностью. — Кака-а-ая ску-у-ука, — протянул пассажир в вычурном костюме, который своим видом будто насмехался над придворным этикетом, извращая красочность до пестроты, а сложность покроя до игрушечности, — Может в картишки перекинемся? — Если это скрасит вам путешествие, то я буду счастлив составить вам компанию за игрой, — охотно отозвался купец. — На что играем? — тут же оживился парень, — Только денег у меня мало, дома остались. * * * Въезжая в ворота Артании, купец растерянно прощался со странным пассажиром. Он так и не понял, что именно творилось за карточным столом. Ставки сменяли друг друга, начавшись с символических мелочей и дойдя до всего имущества, азарт переполнял обоих, и купца бросало то в жар, то в холод с каждым новым коном. За время в пути караван четырежды сменил владельца, как и всё содержимое карманов каждого игрока. Однако в конце концов он остался новым хозяином земельного надела, ранее принадлежавшего Поединщику. Небольшой клочок земли по меркам даже имперских цзы, но всё же серьезное приобретение. Ах да, и Грамоты Поединщика. На его имя, так что бесполезные. — Почтеннейший, позвольте в качестве комплимента вашей компании простить вам эту долю проигрыша, — с улыбкой предложил купец на прощание, — Тем более, что мне эти грамоты без надобности. — Не, что проиграл — то проиграл, — отмахнулся Поединщик, — Не переживай, мне до них тоже дела нет. Я слыхал, что здесь, в Артании, правит не тот, у кого есть бумага, — и добавил что-то малопонятное на чужом языке, весело рассмеявшись. — Ну, тогда… — купец махнул рукой, и слуга, ожидавший рядом, с поклоном протянул двумя руками небольшой деревянный футляр, — Тогда примите это вино. Вам оно пришлось по вкусу. — А вот это другое дело, — усмехнулся парень, с довольной ухмылкой открывая коробочку, — Хороший ты мужик, Зао! Быть может, ещё встретимся. — Надеюсь на то же, — искренне ответил купец. Ему казалось, что он начал понимать этого жизнерадостного парня, плюющего на этикет и бюрократию. Для подобных смертных жизнь Имперского дворянина подобна удавке на шее. Грешно такое думать, но… Императору Юга не следовало забирать Поединщика с фронта, и уж тем более не следовало пытаться посадить его на землю. «Впрочем, — одёрнул себя купец, — может и побег Поединщика в Артанию был частью его плана». Пути Господни неисповедимы, как-никак. * * * Реган в последний раз проверил свои тюки и со вздохом забрался на телегу. Последний раз он окинул взглядом хутор, который так долго был ему домом. Только вчера его почти тошнило от этих вроде бы родных и знакомых мест, выстроенных своими руками наёмных работников, но сейчас накатывала тоска, которой уже скоро суждено стать ностальгией. Мельком проскочила мысль: «А может, остаться?» Хорошо хоть прогнать её смогло простое представление того, как он разгружается и завтра просыпается здесь же. Нет. В бездну это всё. — Значит, вы уже не передумаете, — заметив воскресшую на лице бывшего хозяина уверенность подытожил Юлий. Реган молча отмахнулся. У него не было настроения рассусоливать. Он стал молчалив с тех пор как Анни умыкнули драконы (да и вообще, после такого удара он состарился на глазах). Лошади без видимой причины сильно тревожились, что не добавляло благодушия, но непреклонности Регана этому было не сломить. Юлий же подал ему небольшой свёрток, со словами: — Наши девчонки вам тут сшили на память. В городе такие не носят, наверное но… — Буду носить, что захочу, мало ли что там не носят, — буркнул Реган и благодарно кивнул, — Ты следи за ними. Если что с кем случится — смотри у меня; чай ещё не забыл, как я хворостиной отходить могу! Юлий с трудом удержался, чтобы не прикрыть ягодицы руками. Он действительно помнил, как ему влетало за стянутые из хозяйских запасов сласти в детстве. Эта наука ему на всю жизнь привила страх перед хозяином хутора, и не важно, как вырос парень и как постарел хозяин. Реган в свою очередь помнил, что сладости Юлий таскал не только для себя, а щедро раздавал другим детишкам. И что Юлий, хоть и пугался его, но продолжал свои авантюры. И что от работы никогда не отлынивал. И что даже в кратких поездках с родителями в город умудрялся там подзаработать. И что считать и писать выучился как-то сам, даже без понуканий со стороны родителей. Тут и думать нечего, лучшего преемника можно было и не искать. Реган всё надеялся, что они с Анни сойдутся, но похоже парень переносил свою робость перед землевладельцем и на его дочь. Намёки же в сторону Анни та встречала в штыки. Ну, то есть, делала вид, что вообще их не замечала, но Реган-то видел, хоть и не показывал, что та каждый раз напрягалась и пыталась найти себе очень важное и срочное дело, лишь бы не продолжать разговор. Наверное, нужно было поступить по-мужски, просто устроить брак вне зависимости от мнения невесты, и Реган так бы и поступил… если бы не подозрение, что Юлий перед такой перспективой бросит всё и уедет пытать счастья в город. Он может; парень в себе уверен во всём, что не касается Регана. И тогда Анни осталась бы и в ссоре с отцом, и без такого шикарного мужа. Ах, если бы всё получилось, Реган мог бы остаться спокоен за неё на всю оставшуюся жизнь: с Юлием не пропадёт. Полмесяца назад Юлий женился. На другой девушке с хутора. Только тогда Реган нашёл в себе силы смириться с произошедшем. Последний элемент его мечты выскочил из картины идеального будущего. Реган, в качестве подарка оплативший весь стол, сильно набрался тогда, выступил с пространной хвалебной речью, и неожиданно для себя принял решение, которое немедленно и высказал: свой любимый хутор он отдаст Юлию. С Юлием не пропадёт. Тогда никто не воспринял это всерьёз. Понятно было, что все подумали: «Совсем сдал батенька, сам не понимает, что мелет». Но наутро (точнее, ближе к вечеру, когда удалось справиться с похмельем), Реган подтвердил своё решение. В Бездну всё. Ему надоело. Пусть Юлий забирает хутор, с условием, что будет содержать Регана до самой смерти, а сам он уедет в город, купит небольшой домик, и будет гулять по булыжным мостовым, успокаивать душу в храмах, рукодельничать вечерами и с другими стариками обсуждать проблемы выцветания травы, потускнения солнца и, конечно, этой непослушной молодёжи; что за дети нынче, право! Может даже сойдется с кем из знатных, поможет преемнику продать драконей, что вскоре появятся на свет… Тут размышления Регана о последних неделях прервал вкрадчивый, странно скрипящий голос, от которого кровь в жилах леденела: — Да что вы говорите, уважаемый, «дракони»! Реган не любил, когда ему холодят кровь. Он сердито зыркнул на источник раздражения, но тут же и ахнул. Три высокие фигуры, закутанные в плотные плащи и увенчанные широкополыми шляпами, появились незамеченными, будто изниоткуда. И свет вёл себя с ними как-то странно: под полами тень была куда глубже, чем следовало бы, только светились красным глаза и блестели широкие зловещие клыкастые улыбки. Сам собой напрашивался вопрос: «Неужто орден Шляпы?» За ним следовали множество других, например: «Какого хера кровососы забыли здесь?» и «Что они со мной сделают?!», а так же мелкие мыслишки вроде: «Надо взять всю вину на себя, Юлий не якшался с драконами», «Хорошо хоть до Анни им не добраться»… — А почему не добраться? — уточнил главный из троицы. Ну, видимо главный, раз другие молчат. В голове у Регана пронеслось множество воспоминаний о такой, казалось бы, удачной сделке с драконом Торелем и её последствиях, и только чудовищным усилием воли бывший хозяин хутора заставил себя не думать о розовых медведях. То есть, это у него не вышло, на что он и рассчитывал. Розовые медведи в его голове почти вытеснили всё остальное. Троица лыбилась молча, нагнетая жуть. Юлий и возница застыли как зачарованные, и их опустевшие, поблекшие взоры усугубляли впечатление. Лошади иногда жалобно ржали, но боялись шелохнуться — так же они реагировали раньше на самого дракона… вот блин, прокололся! Главный не сдержал смешка и прервал тягостное молчание: — Не прокололись, уважаемый, это всё равно не работало! Орден Затмения выражает вам благодарность за столь честные ответы на столь важные вопросы. Хвала Тьме, что ограждает от тварей извне! — Хвала Тьме, что ограждает от тварей по ту сторону! — вторил его коллега. — Хвала Тьме, что ограждает от тварей внутри! — закончил третий. И после этих слов их не стало. Реган ошалело схватился за сердце. Птицы не пели, лошади будто уснули, но в остальном ничего не напоминало о визите. Он присмотрелся к месту, где троица стояла… да, вот же трава примята… Если присмотреться, то даже можно заметить след… правда, глаз с него будто соскакивает… Но можно, можно заставить себя перевести взгляд дальше, куда должна бы наступить нога предполагаемого ходока, и там тоже след… Тогда цепочка следов должна идти в этом направлении… С трудом Реган проделал эту работу, и всё-таки смог ещё раз углядеть три удаляющиеся фигуры, окутанные тенью. Те синхронно обернулись и приложили по вытянутому когтистому пальцу к ухмыляющимся губам. Реган моргнул и понял, что смотрит куда-то в сторону. Снова пытаться заставить себя увидеть инквизиторов в шляпах он не стал. * * * Холвиана де Больо критически осмотрела своё отражение в зеркале. Огромный, в человеческий рост трельяж в лакированой резной оправе, изображавшей переплетение цветущих ветвей с самоцветами-лепестками, был подарком герцога Алькерка. Она трижды отказывала его сыну, но герцог почему-то решил, что подарок стоимостью больше всего её имущества, может исправить ситуацию. Холвиана с радостью его приняла и отказала в четвёртый раз; зеркало и правда было отличным, и продолжало радовать её в качестве напоминания того, что богатство решает не всё. К тому же стоять голой между трёх зеркал — прекрасный и волнующий способ поднять самооценку. Особенно если задуматься, не подсматривает ли кто… Холвиана тряхнула головой. Платье сидело великолепно. Странное, но изысканное сочетание парчи и ситца, придуманное и пошитое в Артании на заказ, и подчеркивало её сильные плечи и ровную осанку, и визуально сужало талию, и приподнимало и без того объемистую грудь ровно настолько, чтобы та была хорошо заметна, но без пошлости и не перетягивая внимание от лица. Рукава-полуперчатки были затейливо обвиты кружевами так, что её мускулы почти не выделялись, а полы наоборот удивительным образом подчеркивали движения её бёдер, превращая её не слишком женственную походку (единственный изъян в умении подать себя) в весьма притягательную. Молье Секуар, сын одного силаранского графа, преподнёс его как приложение к приглашению на свой восемнадцатый день рожденья. Холвиана удивилась, поскольку в жизни с ним не встречалась, но на праздник съездила. Несколько часов пристальных расспросов о том, откуда он раздобыл её мерки и где только берут столько наглости на подобные намёки, убедили парня, что больше не стоит её никуда приглашать, а лучше вообще в жизни не пересекаться. Платье служило сущим свидетельством того, что в своём окружении нужно быть уверенной. Ну и смотрелось на ней шикарно. Иногда она мечтала о том, как в этом платье соблазняет мужчину своей мечты на глазах у жалкого графёнка, и когда запирается с избранником в спальне, тот в слезах и соплях довольствуется жадным вдыханием её запаха с дорогой ткани, которую сам же подарил когда-то… Холвиана быстро поморгала. — Духи! — кратко велела она, и ожидающая рядом рабыня-волколюдка, её личная служанка, расторопно подскочила к хозяйке. Служанку подарил ей Консталь де Глаз, всё ещё на что-то надеющийся сосед, как только узнал, что предыдущую она высекла и выгнала за шпионаж в пользу Силараны. Мохнатая девчонка была неплохо обучена, исполнительна, знала своё место и временами проявляла находчивость. Единственным её минусом было вечное нахваливание бывшего хозяина, когда только о том заходила речь, но Холвиана была готова терпеть это. Де Глаз не вызывал у неё отторжения, и похоже подарок преподнёс от чистого сердца, поскольку искренне считал, что Холвиана рано или поздно распугает всех женихов и будет вынуждена выйти за него, а значит, ни к чему торопить события, достаточно поддерживать хорошие отношения. Девушка столь ненавязчивое внимание ценила, и потому так и не сказала ему в лицо и даже не намекнула, что скорее останется старой девой, чем выйдет за бобыля вдвое старше себя. Хорошее напоминание, что не всегда стоит решительно жечь мосты. А ещё девчонка спала в соседней комнате с тонкими стенами, и Холвиана провела немало приятных жарких вечеров, слушая стуки, скрипы, влажные стоны и приглушенные поскуливания, когда Рокбер потрахивал её… Холвиана потёрла румяные щёки. Войдя в рассеянное в воздухе облачко духов, она отослала задержавшую дыхание волколюдку, пока на той не осело слишком много пахучей взвеси. Духи она получила от ящеролюдского купца, с которым пересеклась на званом ужине в столице Гленданы. Мероприятие было просто ужасным. Хозяин всё время нёс какую-то чушь о терпимости и преодолении различий, нелюдей там были просто толпы (а к концу почти одни нелюди и остались, поскольку все сколько-нибудь адекватные гленданцы один за другим обнаруживали крайне срочные и неотложные предлоги), так ещё и этот чешуйчатый ухлёстывал за ней с такой наглой непосредственностью, что только благодаря её стальной выдержке не харкал кровью к завершению вечера. Девушка терпела его назойливые развесистые комплименты, пропуская мимо ушей рассказы о его родине и торговых делах, думая лишь о том, что через хозяина мероприятия можно выйти на одного из лучших кузнецов человеческого рода и в итоге всё окупится. К её удивлению, на следующее утро ящер передал ей через слуг письмо с благодарностями, за то, что несмотря на явную неприязнь она скрасила ему в остальном бессмысленный вечер своим обществом, и здоровенный флакон духов. Холвиана ожидала какой-нибудь заморской мешанины ароматов цветов и специй, но к её удивлению парфюм оказался свежим и довольно лёгким, с оттенками мяты и моря. С тех пор она знала, что претерпевание невзгод не только необходимо для достижения цели, но и может послужить источником других неожиданных подарков судьбы. Письмо она сожгла, поскольку некоторые абзацы слишком нагло касались её тела и его достоинств, а сжечь отправителя было не в её силах. Но абзацы эти помнила дословно. И иногда размышляла, какие же достоинства чешуйчатый гад мог бы ещё найти, если бы смог её раздеть, рассмотреть поближе, пощупать, или даже… Холвиана глубоко вдохнула и до упора выдохнула. Взяв с тумбы полированный костяной футляр, она вынула из него серьги и аккуратно вдела в уши. По русым волосам тут же пробежал металлический отлив, а глаза будто засветились синим изнутри. Орихалковые серьги с маленькими кусочками тускло сияющих магических кристаллов были завершающим штрихом. Лежащее на них зачарование делало её образ неотразимым, да и сами они, похожие на вычурные кинжалы с сапфирами в перекрестье, ненавязчиво и изящно намекали на её истинную суть. Как формой, так и тем, что по одному их виду нельзя было понять их истинную заоблачную стоимость. Их она получила от самого принца Дорината, когда после одного из рейдов в степь возвращала на родину освобождённых пленных. Ежу было понятно, что такой подарок — чрезмерное вознаграждение за, в общем-то, повседневную рутину пограничного рыцаря, а назойливые предложения остаться подольше, позволить кузнецам осмотреть оружие и доспех, познакомиться с дварфийскими мастерами, покататься на здоровенных доринахских жеребцах только усугубляли ощущение навязчивости. Путаться с андорами, которые при своих размерах оставались дрожащими от вида крови нюнями, она не стала бы ни за полцарства, ни за целое. Соблазн был велик, поскольку эти же нюни были лучшими ремесленниками рода людского, но она его избежала, и с тех пор серьги напоминали ей, что иногда награда может быть лишь приманкой, и важно вовремя остановиться. Этот урок был особенно важен, когда ей вспоминались высокие мускулистые мужчины с шелковистыми длинными бородами, которых природа создала не для войны, а для нежности… Холвиана сглотнула, решительно распахнула дверь спальни и вышла в коридор. Рокбер, терпеливо ожидавший у двери, последовал за ней. Девушка улыбнулась ему и спросила: — Коней гостей устроили? Тот размашисто кивнул и наклонил голову, скривив брови в немом вопросе. — В карты можно. Возьми деньги у меня, только больше двух золотых не проигрывай, — понимающе ответила она, прекрасно зная, чего тому надо. Рокбер с благодарным хмыком улыбнулся. — Кстати, братец, Лика нанюхалась духов. Её бы умыть как следует, — она ткнула его локтём под рёбра, — А если всё совсем плохо, то, скажем, ты выпросил у меня пузырёк с зельем, понимаешь? Тот посмотрел на девушку со смесью осуждения и благодарности, но улыбка превратилась в пошленькую ухмылку. Да, этим вечером Холвиане не будет скучно, уж найдётся что послушать… Вообще-то можно было просто приказать девке, но Рокбер был слишком порядочен в таких вещах, а сестре ничего не стоило сделать ему приятно более естественным подходом к сводничеству. — Свободен! — отпустила она парня, и тот отстал. Оглянувшись перед лестницей, она подумала, что тот всё больше и больше походит на отца. Такой же огромный, выше двух метров роста, черноволосый и широкий, мускулистый — косая сажень в плечах. Можно принять за андора, вот только ни один андор не хватается за меч с той же готовностью, что и семья де Больо. Отец был ещё и бородат, но Рокбер исправно брился, оставляя только бакенбарды. Если бы не клеймо в виде медвежьей лапы на лбу, быть бы ему наследником, да каким… Но Рокбера родила наложница-медведолюдка (в которую он пошёл буйной волосатостью), и в славной стране Глендане ему не светило ничего. Когда Холвиана была маленькой, она крепко с ним сдружилась. Рокбер всегда был готов помочь, всегда был готов прикрыть её, обожал вместе заниматься физкультурой и спарринговаться, да и лучшего партнёра для детских шалостей найти было нельзя. Когда Холвиана узнала, что у них один отец, она была просто счастлива и стала гордо звать его братом. Клеймо на лбу и рабский статус её не смущали. Ведь он же человек, даже если его мать зверолюдка. Родители были другого мнения, но подступивший подростковый бунт помешал Холвиане отнестись к этому спокойно. Даром ей объясняли, что собранный из осколков щит не будет годным в бою, что только единство крови без самой узкой лазейки позволит претендовать на славу и гордость. Она упрямо спорила с глупыми отцом и матерью, доказывая, что в Рокбере лучшим образом проявляются лучшие достоинства истинного гленданца. И что самое плохое, даже без какой-нибудь цели. Просто чтобы настоять на своём. Тому и так жилось прекрасно, в конце концов граф де Больо очень его ценил как прекрасного подручного для дочери и её будущего телохранителя. Но той было принципиально, чтобы он признал Рокбера сыном. Закончилось всё печально. Просто однажды Рокберу отрезали язык. За что? «Он знает за что.» Он может и знал, но так и не поведал. А после череды скандалов она получила намёк, что смертному много что можно отрезать и даже без членовредительства испортить жизнь. Особенно рабу. Холвиана испугалась, и даже смогла погасить свою бунтарскую натуру, и даже перестала прилюдно называть полукровку братом. Но отношения с отцом были испорчены бесповоротно. К счастью, ей было уже четырнадцать, и не являясь наследницей, она с чистой совестью могла пойти на все четыре стороны, что и сделала, прихватив только самое необходимое и, конечно, Рокбера. Её охотно сделали рыцарем, как только она продемонстрировала свои выдающиеся боевые навыки, и получив клочок земли с деревенькой в приграничной области, она занялась защитой родных земель от диких кочевников из Великой Степи, с равным успехом отбивая и налёты кентавров, и визиты хогритов, и приставания женихов. За последующие четыре года она обзавелась великолепнейшим снаряжением, репутацией неприступной, но горячей и сильной девушки и небольшой группкой последовательниц, так же считающих замужество гораздо менее интересной альтернативой боевой славе. Их полушуточный «Орден Синего Банта» собирался раз в месяц и состоял из таких же как она боевитых дам. Ладно, если откровенно, не таких же: никто из них не умудрялся сочетать силу и женственность в таких количествах и идеальных пропорциях. Одни были весьма боевиты и сильны, но не вышли лицом или фигурой. Другие наоборот, были прелестны, но не слишком сильны или выносливы и робковаты. Были и середнячки, что и в том, и в другом неплохи, но не более. Холвиана сама не знала, сочувствовать им, или завидовать. С одной стороны, к ним не стекались толпами осточертевшие ей уже ухажеры, привлекаемые слухами о великолепнейшей женщине юго-востока Ринха. С другой стороны, именно её репутация позволяла ей не только находить средства для лучшего снаряжения себя самой, своего боевого копья и тех соратниц, что не слишком обеспеченны, но и почти купаться в роскоши, не тратя ни серебряка на неё. И что больше всего поражало — несмотря на дюжины отвергнутых, находились новые и новые мужчины, чуть ли не долгом считавшие одарить её чем-нибудь. Некоторые вообще ни на что не рассчитывали, а похоже встречались с ней просто посмотреть на эдакую диковинку и презент почитая за стоимость входного билета в кунсткамеру. Другие же оказывались настолько назойливы, что приходилось жестоко их разочаровывать или даже буквально натравливать на них других. Если бы Холвиана захотела, она бы могла устроить себе целый гарем женихов. А что, она же дворянка, если собрать нелюдей… наверняка кто-нибудь из отчаянно влюбившихся северных дворян-нелюдей да будет готов добровольно стать одним из её рабов, лишь бы получить возможность превозносить её, поклоняться её совершенному телу, и смиренно ждать своей очереди доставить ей удовольствие… Вообще-то это даже возможно. Особенно если она преуспеет. Хватит отвлекаться, пора готовить дело. Холвиана хрустнула шеей и вошла в чайную комнату. Подруги, сегодня одетые в дорогие платья, а не крепкие доспехи, уже ждали её, встречая улыбками, и явно хотели ввести в курс начавшейся в ожидании хозяйки беседы, но она легким жестом удержала их от слов и с порога сказала: — Позвольте поприветствовать всех собравшихся. Всегда рада видеть вас, но сегодня — особенно. Я созвала вас по делу, равных которому по важности не найдётся во всей Империи. Птичка на хвосте принесла, что королевство готовит армию для расширения на восток, пока хогриты отвлеклись на какого-то дракона. Я тут проверила… старый Указ о Пионерах всё ещё в силе. Дамы… Сестры! Если поторопимся, мы можем заполучить землю, титулы и наконец сделать наш славный рыцарский орден официальным! * * * Комнатушка, куда проводили Герту, была тёмной и пахла страхом. Это удивляло: её давно не допрашивали в такой обстановке, но закрывшаяся дверь с зарешеченным оконцем намекала именно на то. Сидящий за столом картинно чиркнул дымной алхимической огненной палочкой о столешницу и зажёг пару свечей. В их чадящем свете она могла разглядеть лишь массивный письменный стол, стопку папок и бумаг, и самый краешек инквизиторского носа — остальное лицо терялось во мраке, роскошных усах и под полами низко надвинутой шляпы. Она хотела было поправить начавшие было сползать с лица обмотки, но одернулась: а ну как решит, что она от него что-то скрывает? Усы задвигались: — Герта Зиксен, так? — Именно, — подтвердила она. Долгие годы жизни под замком привили ей привычку отвечать чётко, по делу и без экивоков. — Присаживайтесь, — велел инквизитор. Она с сомнением рассмотрела предложенный стул. Приличный, удобный, но тем жальче. — Я не уверена, что стул выдержит. Во мне килограмм триста массы, — извиняющимся тоном пояснила Герта, понимая, что по её фигуре этого точно не скажешь. — Значит, у вас не вышло её сократить? — спросил допрашивающий, и у неё внутри похолодело. — Вышло замедлить её набор, — осторожно сказала женщина, — Я продолжаю исследования. У вас есть последний отчет? — Нет, — инквизитор откинулся на спинку стула, и его глаза блеснули отражением свечных язычков, — Брат Зикула после его прочтения впал сперва в ужас, потом в гнев, а потом в ересь. Мы даровали ему Чашу Забвения, — успокаивающе добавил он, — Он уже пришёл в себя и шлёт вам соболезнования. Успокаивало слабо. Герте оставалось лишь надеяться, что это не было последней соломинкой, которая переломит спину скакуну Великого Ордена Священного Пламени, согласившемуся её везти. Ответить ей было нечего. Все здесь знали, что будет дальше. Если её новые исследования сводят с ума даже самых стойких, значит её больше невозможно контролировать. А значит, её больше невозможно содержать. Ибо нет веры чудовищу, которым она в любой момент может стать. Точнее, уже стала. Ткани подвинулись, перестроились, готовясь к бою. С трудом она сдержала ворох рвущихся из-под кожи конечностей, сосредоточившись на мантре. Она не хотела превращаться в монстра. Даже если это неизбежно, она не сдастся по своей воле. Разум управляет телом. Плоть слаба. П̵̝̠͊̐̈́͜л̴̺̦͛̓̓о̵̫̝͓́͑͌т̴͇̠͕͑͊̕ь̵̞͍̘̽̈́̽ с̴̢̙̼͛͑͠л̸͎̟͋͑͊а̵̡̪͍̽̈́̚б̵̞͕̾͐͜а̵͎̼̦͒̔͝! ̴̠͙̓͐ П̵̟̟̐̿͆Л̸̡̞̺͋͛̈́О̴̦͓̫̐̀͐Т̴͖͉͍͌͌͒Ь̸̟͕̘̓͒̔ Е̴̘͓̝͛͘̕Д̸̠̝͚̓̈́͐И̸̫͕͍͌̓̈́Н̴͎͓̔́͑А̸̞̞͇̐̈́ — Вы очень добры ко мне, — прервала она тяжелое молчание, надеясь, что суета сует поможет прогнать опутывающие разум нити, — Остается только поблагодарить вас за столь цивилизованное обсуждение неизбежного. Многие бы побоялись остаться со мной наедине, чтобы передать такие новости. Инквизитор спокойно раскрыл перед собой одну из папок и начал картинно её листать, заводя явно заранее подготовленную речь: — Я вижу, вы уже смирились и со своим положением, и с его очевидным исходом, и с тем, что никто не в силах его предотвратить. Ваше же поведение говорит о вас лучшим образом. Начать с того, что вы сами явились к нам после вашего инцидента; охотно шли на сотрудничество, дали множество бесценной информации, которая, кстати, помогла моим братьям раскрыть культ нашего врага и вовремя разобраться с парочкой сект, подошедших вплотную к опасной грани; ваш научный труд наверняка предостерёг многих магов от повторения вашей ошибки; и наконец, ваша дисциплина, самоконтроль и воля обратили на вас внимание самого Зигфрида. Никто из братьев и сестёр не хотел бы вашей смерти, о которой вы, как я могу заметить, задумываетесь. По крайней мере казни. Зигфрид благоволит отважным, а потому мы долгое время искали альтернативу, которая позволила бы вам уйти достойно. Учитывая ваше образование, мы предполагали, что хорошим вариантом был бы дерзкий эксперимент, но Гильдия Магов отговорила нас. Господин Председатель не сдерживал себя в выражениях, когда удивлялся, что это ему приходится отговаривать Инквизицию от подобного, а не наоборот… Но сейчас появилась одна возможность. Не лучшая, однако же выбирать не из чего, учитывая ваше состояние. Инквизитор заговорщицки ухмыльнулся и уставился на закутанную в тряпки женщину, но та потеряла нить ещё на словах о её ошибке. Ни одна живая душа не знала, но никакой ошибки не было. Герта Зиксен, маг-саркист, осознанно обратилась к Хтонической Плоти. Она осознанно черпала из неё силу и наивно полагала, что рациональный подход, тонкий расчет, стальная воля и осторожность позволят ей совершить революцию и подчинить секреты и мощь Хтонических Сил. Но красивые слова оказались больше, чем просто красивыми словами: если слишком долго всматриваться в Бездну, то Бездна заглянет в тебя. И касается это не только Бездны. Её тело не было просто поражено Скверной Плоти. О, от таких мелочей она бы избавилась в два счёта. Бездумная сила, слепо пытающаяся преобразовать всё вокруг в себя самое, была огромной проблемой, особенно неконтролируемо распространяясь, но в масштабах одного смертного любой достаточно сведущий маг или достаточно сильный бог мог решить её. Однако она на своей шкуре выяснила, что Хтонической Плоти присуща воля. Она не просто поглощала всё — она была нацелена поглотить всё. И в своей глупости Герта позволила ей поглотить себя, решив, что добровольно сделав это, получит достаточно контроля, чтобы обратить ситуацию в свою пользу. Её тело и было Хтонической Плотью. Свернувшейся в невыразимых измерениях бесконечной живой всепоглощающей массой. Глядя со стороны, можно было подумать, что она — отдельное существо, но Плоть Едина. Инквизитор перед ней — тоже Плоть, и привести его к Единству для чудовища вроде неё было бы плёвым делом. Ей было достаточно захотеть, чтобы двигать его телом как своим собственным. Чтобы перестроить его, сделав орудием пожирания, поглотив его волю и вернув его душу туда, откуда та когда-то вышла. Её душа давно была потеряна, и лишь постоянный самоконтроль сохранял в относительной неизменности мозг, последнее пристанище её разума (и это если не учитывать мысль, что ей просто позволяют сохранять иллюзию контроля до поры до времени). Она знала, что посмертия не будет. И знала, что больше не властна над своей судьбой. Судьба — это выбор, дорога со множеством развилок, но именно душа даёт возможность поворачивать, выбирать дорогу. Бездушная тварь делает лишь то, что ей предначертано. Но это было бы полбеды, ведь самая жуткая опасность подобных ей тварей для мира заключалась в том, что отныне Хтоническая Плоть делала судьбоносные выборы за неё, ибо и была её душой. — Я не совсем понимаю, к чему вы клоните, — извиняющимся тоном призналась Герта, поняв, что пауза затянулась, но прослушав добрую половину сказанного. — Я собираю экспедицию в Проклятые Земли. Теурги уверены, что там скоро будет решаться судьба мира, — торжествующе выдал инквизитор, — И место этого выбора — сердце Старой Империи. Скорее всего, эта вылазка окажется бесплодной, ибо даже линии судеб, включающие её, по заверению теургов, всё равно ведут к хаосу, но если мы не можем его предотвратить, то обязаны разведать всё и подготовиться. И очень может быть, что мы погибнем. Но вас это не должно слишком уж пугать, не правда ли? Герта хотела было спросить, читал ли он вообще её отчёт о сути поглощения души хтоническими силами, и с чего это он решил, что тащить её к «судьбоносному для мира» месту — хорошая идея, но задумалась. Наверняка он в курсе рисков. Он же профессионал, и с теургами общался, а они в этом больше понимают. И приняла решение не спрашивать. Тем более, что путешествие в Проклятые Земли — действительно заманчивая перспектива, и уж точно хорошая альтернатива унылой эвтаназии. Развилка судеб была пройдена, и никто не собирался винить в выборе дороги саму Герту — ей не было дано выбирать. Обрадованная неожиданной новостью, она отправилась в свои покои ждать дальнейших инструкций. Предстоящее путешествие (сказать больше — приключение!) вдохновило её настолько, что она даже не заметила, как из-за движения многочисленных отростков обмотки всё же сползли с лица. Ей хотелось улыбаться, и опомнилась Герта лишь когда ведомая навстречу стражей зайцелюдка от открывшегося ей вида подпрыгнула до потолка со вставшей дыбом шерстью. Та дала бы дёру, если бы конвоиры не скрутили её (что оказалось на удивление сложно). Подъем сменился виной и неловкостью — истошный вопль девушки будет сложно забыть. Бойца же тем временем довели до переговорной (инквизитор слегка расстроился, что зря потратил огненную палочку, потому как потрясенной зайчихе оказалось не до его картинного зажигания потушенных специально для этого свечей), напоили водой и убедили, что всё под контролем и та многомерная тварь с буквальной бесконечностью улыбающихся пастей, голодных глаз и переплетённых тканей вместо лица ей ничего не сделает. И вообще, она добрая внутри, только чуточку страшная, но мы тут привыкли, и ты привыкнешь, ведь нам предстоит путешествие одной дружной компанией в смертельно опасные земли, уничтоженные древними войнами забытых богов! Боец думала серьезно, но недолго. Может хоть эта вылазка развеет гнетущую тоску и хоть немного подавит желание сбежать отсюда и вернуться покорять бесконечные подземные этажи того, что эти святоши зовут «Бездной»…