Драконьи развлечения

Приключения в Подземелье закончились уже несколько дней как. Дварфы дочищали разведанный этаж, глубинники пропивали свою награду и обсуждали возможность очередного захода (впрочем, пока сходясь во мнении, что без Никсо и инквизитора им лучше не рисковать), а сам Никсо оказался героем дня. Ещё бы, он практически в одиночку заборол Вожака этажа. Щедрость дварфов по такому случаю оказалась выше всяких ожиданий. Беглая оценка этажа привела подгорных жителей в восторг. Мало того, что здесь было много чёрного мрамора и готового к переплавке металла, так ещё и в зале вожака оказался приличный запас материала, названного дварфами «кровавым камнем», который до сих пор обнаруживался всего пару раз. Те самые белые с черными жилками кристаллы, что освещали потолок на месте подвига капитана. Кроме них никаких волшебных материалов не обнаружилось, но эти кристаллы сами по себе были сокровищем. Дварфы рассказали, что «кровавый камень» (который бывает разных цветов, никак не влияющих на свойства, но всегда выглядит как светящийся кристалл с прожилками, который потухает, если отделить его от породы) — минерал, который прорастает в другие материалы, придавая изделиям из них способность самовосстанавливаться. По сути, что-то вроде кровавого железа, только мощнее и его нужно меньше. Небольшие куски такого камня использовались для доспехов, а крупные закладывались в основу мощных укреплений, что иногда делало стены совершенно непробиваемыми. Единственной его проблемой была опасность для живых: пыль кровавого камня вполне могла прорасти в лёгких незадачливых горняков, постепенно преобразуя их тела в жуткий симбиоз минерала и живых тканей, и кончалось это обращением живой, но неспособной двигаться статуей, но находились и те, кто добровольно шёл на такое — калеки, лишившиеся возможности двигаться и работать, зачастую просили вшить в себя кусочек минерала, и вскоре полностью восстанавливались на какой-то срок. Никсо полагалась доля от этих богатств, но он наслушался рассказов о побочных эффектах и решил вообще не тащить с собой эту опасную дрянь, пусть даже Торель и был бы наверняка рад поэкспериментировать с подобной штуковиной. Хватит ему и гидры с яйцом из Бездны. Свою долю магического камня Никсо частично просто подарил крепости от лица господина (рассчитывая на ответное улучшение отношений), а частично взял дварфийскими изделиями, как и советовал ему Перрош. Дварфы охотно дали ему на выбор скарб, оружие, доспехи, предметы мебели и искусства, но торговая смекалка Никсо из всего обилия подгорных товаров выделила зеркала. Дорогущие и чистейшие зеркала, которые ценились больше, чем на вес золота, дварфы использовали для создания светопроводов, элемента обороны против тварей из Бездны. То есть, делали их много. И ценили не больше, чем любые другие утилитарные изделия. Ну, стекло, ну, с металлическим отражающем слоем, ничего сверхъестественного для хорошего мастера. Разумеется, наземникам они сбывали подобный товар за огромные деньги, но Никсо их не покупал — он их заработал, а значит мог взять по расценкам «для своих». Наблюдая, как десятки зеркал готовят к отправке, крысолюд еле сдерживался, чтобы не потирать руки: он только что разбогател настолько, что мог бы до конца жизни не браться ни за что тяжелее кубка с вином. Однако не считая этого в крепости стало скучно. Инквизитор быстро отчалил, причём Фиркус отбыл вместе с ним; барон был занят разработкой открывшихся богатств; глубинники всё болтали о своём (и Никсо очень не нравилось, что его постоянно подмывает присоединиться и обдумать новый заход, а потому он избегал их общества); у местных жителей образовалось множество дел. Почему-то очарование резных залов и уютных коридоров померкло, и крысолюд не раз ловил себя идущим в таверну с мыслью подключиться к обсуждению глубинников. Он хотел было употребить оставшееся время с пользой, попросив кузнеца Морула перековать трофейный сильверитовый кинжал, но тот заперся и никого к себе не пускал после того, как его сына доставили в госпиталь. Пленники и правда находились в преотвратном состоянии. Некоторые после долгого плена потеряли рассудок, и все ослабели. Кажется, они провели все эти недели прикреплёнными к стенам из серой плоти, и редкий из освобожденных мог хотя бы шевелить конечностями. Да что там, они и говорили-то через силу. Выяснилось, что их держали так без движения, при этом регулярно кормя жучиной отрыжкой, так что тела крепких горняков и воинов сейчас одрябли, а руки и ноги атрофировались. Вопрос, как такое могло произойти столь быстро, был бессмысленным — никто не знал, как текло время в Глубинах, когда там не было глубинников, а пленники не особо-то могли уследить за ним в их положении. Для них весь плен был одним длинным безвременным кошмарным сном. Видя всё это кузнец, похоже, тоже слегка подвинулся рассудком, и Никсо не решился приставать к нему со своей просьбой. Однако по прошествии нескольких суток Морул сам нашёл его, причём как! Никсо гулял по уютным коридорам, когда заслышал необычайно сосредоточенную толпу, направляющуюся к нему. Выглянув из-за поворота, крысолюд увидел процессию молчаливых зевак, следующих за кузнецом. Тот осунулся, борода поражала небрежной нечесанностью, под глазами собрались мешки, но глаза его блестели необычайно живо и ярко. За спиной он нёс короб, в котором громыхали слитки металла, а в руке сжимал кузнечный молот. Едва завидев Никсо, он ткнул в чиварийца пальцем и провозгласил: — Ты! Мне нужна твоя кровь. Фриску не улыбалось вступать в поединок с местным умельцем, доказывай потом, что он первый начал. Опыт стражника подсказывал, что такой инцидент задержит его здесь надолго и пребывание будет не особо приятным, да и в посредственности боевых навыков дварфа он уже успел убедиться со стороны, поэтому вложив в свой голос максимум спокойствия и добродушия, он полушутливо спросил: — А зачем именно? Ответ был неожиданным и непонятным: — Стальная Песня и Пронзатель хотят почтить твоих богов. Они хотят быть рождены от твоего смертного сосуда. Никсо забегал глазами по импровизированной свите кузнеца, рассчитывая на хоть какое-то пояснение, и какая-то смышлёная молодая дварфийка подбежала к крысолюду, ухватила за воротник и заставила согнуться, взбудораженно шепча на ухо: — Мастер Морул готовится сделать артефакт! Он собирает материалы! — А это нормально, что он просит крови? — недоуменно уточнил Фриск. Та помедлила с ответом: — Ему сейчас тяжело. Хорошо, что только крови… Разогнувшись, Никсо почувствовал себя неуютно под взглядами дюжин дварфов, ожидающих его ответа. Никто больше не проронил ни звука, будто боясь спугнуть что-то, и слова как-то не шли на язык. Однако атмосфера сакральности постепенно всё же накрыла Фриска. Здесь и сейчас готовилось к рождению чудо, и ему было дано стать частью этого чуда. Много ли наземников удостаивались подобной чести? Вряд ли. — Да, конечно я дам всё что нужно! Только… позвольте мне спросить благословения у богов, раз уж их почтить. Морул ответил что-то на дварфийском, торжественно вознеся руки, и Никсо чуть ли не силой проводили до часовенки, где он и заперся с двумя сосудами и небольшим кинжалом. В голове роились непривычные теологические вопросы, и он даже пожалел, что удостоился такого пристального внимания очередной мистической хрени — как вести себя в таких обстоятельствах ему было непонятно. Он встал на колено и принялся молиться. Сперва Рикичику — так он привык. Взгляд бога он почувствовал почти сразу: благосклонность покровителя воинов будто растеклась по крови щипучим теплом, от которого мышцам мгновенно захотелось найти себе дело. В глазах потемнело, и от этого Фриск слегка растерялся, но пока он силился проморгаться, не прерывая молитвы, в слепой тьме вдруг проступила сияющая серебряным ореолом фигура могучего крысолюда в доспехе. Фигура протянула ему серую саблю, очертания которой были пока размыты, и в голове прозвучало её имя: «Стальная Песнь». «Так вот оно что», — осенило Никсо, и он провёл кинжалом по запястью. Зрению вернулась чёткость, хотя нет-нет, да и мерещилось исходящее от наполняющей чашу кровью серебряное сияние. Перевязав надрез, он передохнул. Чувствовалась такая вымотанность, какая не после каждого хорошего боя накатывает. Немного поразмышляв над этим, крысолюд решил, что ему всё-таки не нравится, как всё идёт. Да, он был весьма благодарен за свои дарования, и благодарность эту искренне и регулярно выражал в молитвах, но настолько непосредственное проявление божественных сил выбивало из колеи. Он знал много одержимых высшими материями, и твёрдо укоренился в мысли, что озабоченные ими упускают слишком многое из простых земных радостей. Для какого-нибудь бедняка возможность отрешиться от земных тягот и проникнуться благодатью может и была благом, но Фриск искренне любил жизнь такой, какая она есть, и не хотел отвлекаться от неё на высшие сферы. Однако… дело надо было закончить. Привычно сняв с себя всё, кроме свежей повязки, он начал молитву Браттасу, уже ожидая не менее помпезного видения. Чтобы один бог, да уступил другому в пафосе проявления перед поклонником? Вот ещё! Так и вышло: огонёк взятой с собой лампадки с шипением померк, и комната погрузилась во тьму. Никсо каждой шерстинкой почувстовал, как над ним нависает гора бугрящихся мышц, обтянутых чёрной шерстью. Во мраке сверкнула пара красных глаз, гораздо выше, чем должен был быть потолок. Его обдало горячим дыханием от одобрительного фырка, и сразу захотелось гордо встать во весь рост. Правда, в крови всё ещё чувствовалось влияние Рикичика, и Никсо даже на секундочку смутился, не станет ли это проблемой, но ответом ему была снисходительная усмешка и понимание, что Браттас-то найдёт, что благословить помимо крови. Фриск поувствовал запах. Самый самцовый запах, какой вообще когда-либо ощущал. Любая женщина, едва почуяв такое, только пожала бы плечами и задрала хвост, потому что с обладателем такого аромата никак иначе просто нельзя. Мужчине же оставалось только признать чужое превосходство над собой и либо подчиниться, либо достойно удалиться, но Никсо вместо этого почувствовал, как запах пропитывает его, с каждым вдохом проникает в его суть и приобщает к этому проявлению идеальной мужественности. Внезапно он осознал, что где-то на уровне его головы болтается хозяйство прячущегося во тьме бога, и похоже сейчас оно приходит в боевую готовность. Конечно, во мраке ничего нельзя было разглядеть, но в самом ожидаемом месте кусочек этой тьмы сошёлся даже плотнее окружения, сосредоточившись в силуэт клинка. В голове раздалось его имя: «Пронзатель». Огонёк лампадки задрожал, когда Никсо вынырнул из видения. Кажется, та и не потухала. Наводнившая было всё тьма оказалась мороком, мерцание красных глаз и тёплое дыхание исчезли, и только запах почему-то не до конца выветрился, пусть и ослабел до более-менее приличного. Фриск повёл носом, и понял, в чём тут дело — пахло от него самого. Особенно от его вставшего члена и готовых лопнуть яиц. Он неуверенно переступил с ноги на ногу, и движение отозвалось болью, будто его целую вечность динамила женщина его мечты. В принципе, подобного следовало ожидать от Браттаса, оставалось только принять его благословение. Богам, наверное, виднее. Только надо было решить одну небольшую проблемку, чтобы кузнец получил свой «материал». Приоткрыв дверь, Никсо высунул нос в щель и попросил: — А можно мне ведерко, пожалуйста? * * * К счастью, вопросов от кузнеца не последовало, и Морул заперся в главном зале кузни. Для остальных мастеров работа в ней остановилась, но никто не выражал недовольства. Все знали, что там творится священнодействие. Любопытные бороды то и дело прикладывались ухом к дверям, и слушали перезвон кузнечных молотов. Звон мастера — удар молотобойца, прерываясь лишь на скрип кузнечных мехов, шипение и перестук инструментов. Морул работал один, но дварфы не задавались вопросом, почему судя по звукам там как минимум трое — чудо есть чудо, лучше не задавать лишних вопросов, чтобы его не спугнуть. Никсо тоже приложился послушать, и уловил бормотание дварфа. Тот говорил с его богами. Не молился, а именно говорил, позволяя себе даже шуточки отпускать. Долго слушать крысолюд не стал, и больше к дверям не подходил — хватило ему уже этой божественной херни. Захотелось свалить отсюда поглубже, туда, куда взор богов не достаёт… то есть подальше, да, подальше! И к чему ему подобное счастье? Обычно боги простых смертных чудесами не балуют, а он не священник, не монах, не какой-нибудь Чемпион, так чего к нему пристали? Однако когда двери кузни распахнулись и Морул вынес плоды своих трудов, Фриск тут же простил богам все нервные потрясения. Кузнец нёс на меховой подстилке пару сабель. Одну — серую, словно отгоняющую тьму, с тонким, но чётким узором металла, будто выписанным художником орнаментом городских улочек и переходов; другую — черную как смоль, настолько поглощающую свет, что даже детали было сложно рассмотреть, но в этой тьме то тут, то там глаз улавливал то крысиный коготь, то хвост, а то даже фантомный блеск глаза. Восторженная толпа, собравшаяся по такому случаю, взревела, немедленно возникла толчея из стремящихся пробраться поближе любопытствующих, но барон никак не пытался навести порядок — он сам проталкивался наравне со всеми. Однако вокруг кузнеца будто волшебный круг нарисовали — почтительную дистанцию сохраняли даже самые обезумевшие от восторга жители крепости. Морул медленно и торжественно шагал, раздвигая зрителей как стебли луговых трав, и остановился перед смирно ждущим в стороне от общего безумия крысолюдом. Никсо подметил, что кузнец был устал и грустен. Хотя виделось в нём и удовлетворение проделанной работой, но вся его стать и торжественность всё-же были наносными. Да и голос его пронизывала печаль: — Никсо Фриск, пришелец из далёких земель. Ты спас моего сына, но он оказался разбит и сломлен. Ему не встать с кровати. Признаюсь, я рыдал, когда узнал это, и в тот день я проклял слабость плоти. Но потом я вспомнил, как же лихо ты бился с чудовищем из Глубин, как смело вытворял безумные трюки, и осознал, что плотью движет дух, и пока дух не погиб, плоть можно перековать. И тогда во мне заговорили Песнь Стали и Пронзатель и попросили дать им форму. Мои труды закончены. Возьми же их и владей ими. Никсо опешил. Да и дварфы вокруг тоже. Барон, выбившийся в ближайший круг, даже осмелился спросить: — Ты уверен, Морул? Так вообще можно? В голосе его, впрочем, звучало: «Ты что, старый дурак, последнего разума лишился?!» — Я лишь дал рождение этим клинкам, — хмуро, будто сплюнув, ответил кузнец, совсем недобро глядя на того, — Они сами выбрали свою судьбу. Если и тебе когда-нибудь придётся работать над артефактом, ты точно поймёшь. Барон слегка сконфузился, но постарался изобразить восторг: — Да будет так! Бери их, чивариец, и радуйся! Они наверняка сослужат тебе лучшую службу, чем любые другие клинки! Ликование возобновилось, но как-то растерянно и натянуто. Дварфы восхищались работой кузнеца и поздравляли Никсо, однако тот всё же чувствовал, что в душе они расстроены столь неожиданным поворотом событий. Впрочем, он не стал отказываться от предложений справить ножны и перевязь, решив не обижать бородачей отказом ещё больше. Клинки легли в руки как родные. Он на пробу выписал пару финтов, и не смог сдержать улыбки, чувствуя, как те отвечают на его движения, будто сами оказываясь именно там, где он велел им быть. Он сперва опасался, что начнёт слышать их голоса в голове или случится ещё какая очередная мистическая муть, но похоже, клинки хотели просто быть хорошими клинками. Откуда он это понял, лучше было не задумываться. Уже на следующий день он отбыл с целым караваном дварфийского добра, везя с собой зеркала, спящую гидру и плотно завёрнутое от солнечного света яйцо твари из Глубин. * * * Гунн долго думал, каково это — быть вождём? Ну, то есть, быть просто вождём — это легко и понятно, но вождём под другим вождём… Основа-то смысла была ясна — тебе подчиняются, но и ты подчиняешься. Вот только смущала одна мысль: он не то чтобы сам стал вождём, его назначили. А ну как и снять могут? Что надо и что не надо делать, чтоб такого не произошло? Вариант запугать или прописать пиздюлей не прокатывал, потому что тогда вождь ещё выше может быть недоволен… а может и не быть… Слишком много непонятного! — Что-то ты сегодня совсем не выспался, видать, — разочарованно вздохнула Джуна. На её обернувшемся лице читалась смесь укора и жалости. — Не, заебись, — отмахнулся жеребец, и снова нарастил темп, сосредоточившись на удовольствии от понимания, что кажется Джу крепко к нему привязалась. Он не особо представлял, чем именно так её покорил, но факт оставался фактом: это именно он, а не любой другой жеребец сейчас зажимал ей рот, чтобы крики экстаза не переполошили утренний лагерь слишком сильно. Да, она однозначно принадлежала ему, пусть пока официально кобыл жеребцам и не раздали. Такой улов поднимал самооценку Гунна до заоблачных высот с тех самых пор, как до него дошло, что его по сути выбрала очень умная женщина, а выбирать она могла из всего лагеря. Сразу появлялись мысли, что он особенный. Ведь и она была особенной. Кобылы в общем-то взаимозаменяемы, у каждой есть пара дырочек для члена и каждая может вести хозяйство, но не каждая может так сложно думать и говорить. В его (кхм, то есть бывшем его когда-то, но после войны несомненно опять будущем его) косяке было много хороших женщин. Чима, с которой он сошёлся ещё совсем молодым, и которую показательно закармливал, чтобы все другие кобылы видели, какой он хороший и перспективный. Сима, которая обожала собирать цветы и разбиралась, какой цветок может сделать мясо вкуснее. Лика, которую он соблазнил, помогая вырастить сына от пропавшего на охоте предыдущего жеребца, и которая с тех пор очень помогала ему со всеми его детьми. Шира, старшая дочь покойного брата, у которой были его глаза… Гунн зажмурился и представлял одну за другой под собой, с рычанием доводя себя до одного оргазма за другим. Джуна предпочитала заканчивать только тогда, когда уже не могла толком стоять, и приходилось как-то заставлять и без того затраханный организм обеспечивать ей желаемое. Думая о своих бывших (и, разумеется, скоро опять настоящих), Гунн совсем расклеился. Его мозг, только что отчетливо понимавший, что Джуна — особенная, при простом сравнении вышел на осознание, что так-то каждая его кобыла в чем-то да особенная, и кроме дырок для члена взаимозаменяемости нет. Мыслям стало тесновато в голове, и пусть жеребец упрямо продолжал их думать, надеясь добить до какого-то простого и понятного вывода, такая свора всё же пока была ему не по мозгам. Да ещё и тоска накатила… К счастью, Джуна как раз упала на все шесть конечностей, тяжело дыша и постанывая. Жеребец потянулся, умиленно наблюдая, как подрагивают её разгоряченные мышцы под вспотевшей шкурой, на которую все ещё брызжут струи семени из оставшегося на свободе конского члена, и прилёг рядом, погладив кобылу по мокрым волосам. Она тут же схватилась за его руку и привалилась к нему, уткнувшись лицом в грудь, обнимая и прижимаясь. Гунн оставил на её верхней спине несколько одобрительных хлопков и велел меринам подать мех с водой. Джуна жадно присосалась к нему, опустошив в мгновение ока, и пришлось посылать мерина набрать меха опять, а то у него и у самого во рту стало сухо. Полог шатра, отпахнувшийся, чтобы выпустить мерина, при этом впустил другого. — Вы чего это прямо с утра начали? — неодобрительно пробурчал вошедший Вадин, когда-то приставленный к Гунну для оценки пригодности на роль вождя. — А чё не так? — отреагировал жеребец, — Закончили поздно, ночевала она тут. Типа, нельзя что ли? — Типа нельзя, — подтвердил тот, — А то везде бардак и беспредел начнётся. В следующий раз огребёшь. — Сразу надо говорить! — Гунн был уверен, что отпиздеться в случае чего сможет, если за него не примется сам Кальпер, так что даже рискнул побыковать, — А то вот не сказали, и косяк вышел. Мне не предъявишь, раз не сказали, так выходит, что за косяк никто и не получит? — Это не моё дело, — поморщился мерин, — У меня приказ от Торда. Сегодня на тренировки не идёшь, после завтрака — сразу к нему. Жеребец напряженно угукнул. Вслух бы никогда не признался, но Торда он откровенно побаивался. Знакомые мерины из начальства говорили конечно, что Торду Гунн скорее нравится, чем нет, но от сраного колдуна можно было ожидать чего угодно, так что опасаться следовало просто на всякий случай. Зато получилось пробиться в фонтанный зал помыться вместе с Джуной без очереди, аргументируя тем, что «слышь, нам срочно, Торд ждать не будет». Её новость тоже немного всполошила, но она здраво рассудила, что за чем-то плохим Гунна бы уже стукнули по голове и притащили, а не вежливо попросили прийти после завтрака. Завтрак Гунн почти полностью отдал ей, велев передать своим кобылам, потому что кусок в горло не лез. Последнее было чертовски тревожным знаком, от чего стало ещё тревожнее. Дополнительной тревожности накидывало непонимание, с чего вообще так тревожиться. В конце концов от тревожности Гунн начал злиться и даже наорал на своего Дирана за то, что тот не знал, что вообще за дело там у Торда. Диран пообещал разузнать и наорать в ответ, потому что чего это Гунн до него вообще доебался, как будто перед Дираном кто-то сверху отчитывается. Свой завтрак он унёс с собой, доедать на ходу в процессе разведки, но новости принёс весьма скомканные, в духе «какие-то дела с распределением вождей» и даже в свою очередь возникать не стал, да и времени не оставалось. Когда Гунн пришёл к башне, оказалось, что не одного его позвали. Здесь была почти рука рук других жеребцов. Первой родилась мысль, что это теперь типа его табун, но нет, кажись каждый из них тоже был вождём. Тут же явился сам Кальпер и построил их в колонну по руке (оказалось, всего четыре руки вождей набралось), а потом вышел и сам Торд, но вместо приказов громко задал вопрос: — Кто мне скажет, чего нам здесь не хватает? Гунн предполагал, что хогритских жоп для надирания, но решил пока состорожничать и промолчать. Он вообще убедился, что нужно как можно дольше наблюдать, чтобы потом не обосраться, за это его и хвалили. Через пару рук ударов сердца один из присутствующих нервно подал голос: — Воды? Призадумавшись, Гунн согласился. Воды не то чтобы не хватало, но даже нарыв кучу колодцев не получалось избежать толчеи и следующих из неё стычек. Кентавры пили как кони, а ещё кони пили как кентавры, и если пили-то все не без проблем, но вдоволь, то мыться было совсем сложно. Ну а хули тут поделать? — Воды, — подтвердил его мысли Торд. Великан, ещё недавно сильно похудевший после вспышки болезни, сейчас снова был в лучшей форме, и его превосходительное бесстрастие опять оказывало нужный эффект на подчинённых, — А ещё меня заебало всех лечить. Слишком много смертных в одном месте. Мы отделяем часть войска и отводим его на восток, к реке. В основном кентавров, чтобы если хогриты показались неподалёку, успеть снова соединиться. Торд взял паузу, чтобы все присутствующие могли осмыслить сказанное. Наградой ему был вопрос от ещё одного из присутствующих: — И чё, мы пойдём? — Правильно, — подтвердил он, — Но перед этим сделаем одну важную штуку, — он кивнул Кальперу, который в свою очередь махнул рукой паре меринов. Те вынесли большой экран, сколоченный из досок, на котором углём были жирно выведены какие-то кружки и линии, и мерин спросил: — Кто мне скажет, что здесь нарисовано? Гунн присмотрелся. Сверху был всего один кружок, линии от него шли вниз, к другим кружкам. Снизу к ним присоединялось ещё больше кружков… Было, над чем поразмыслить. Что могло быть этими кружками? Что их соединяло? — Кружки! — раздался вдруг восторженный голос одного из вождей, — Да вы чё все молчите? Это ж кружки и палочки! Вы чё, зассали?! Или просто тупые?! Гунн подумал, что, наверное, не такой уж тупой, раз с ходу понял, что эти кружки и палочки что-то символизируют. Судя по закатившимся глазам Торда и Кальпера, понял он правильно. — Между ног у тебя кружки и палочка! — язвительно высказался Кальпер, — Что они обозначают? Возобновленное молчание прервал удивлённый ответ: — Так это типа хуи? — С чего ты взял?.. — опешил Кальпер, — Это хоть чем-то на хуй похоже? — Ну так ты сам сказал, что эти кружки и палочки — между ног! Значит, это хуи! Множество возгласов поддержали оратора: «Да!», «Точно!», «Ты сам сказал!» Гунн к ним не присоединился. Ему было очевидно, что тогда у каждой палочки должно было быть два кружка, а тут совсем по-другому. — Нет, я просто назвал тебя долбоёбом, а ты такой тупой, что даже это не понял! — не выдержал Кальпер, — Это НЕ хуи! Тихонько родилась идея от обратного: «Тогда это пёзды?» — Так, забыли про хуи и пёзды! — замахал руками мерин, — Дайте-ка поправлю… — он принялся дорисовывать изображение, превращая каждую палочку в направленную вниз стрелочку. — А-а-а, это кто-то в кого-то стреляет! — последовала очередная версия. — Не-не, тогда бы он уже не стрелял, — возразил ему другой мыслитель, — А он стреляет ещё в кого-то. — Во-о-от, вы поняли, что значит стрелочка! — обрадовался Кальпер, — Это что-то, что делается в одном направлении, так? И кружочек значит кого-то, это вы тоже догадались, молодцы. А теперь смотрите: кто-то один делает что-то с несколькими. Каждый из них делает то же самое с ещё несколькими… Какие мысли? — Это кто-то кого-то пиздит! А тот злится и пиздит других! А те злятся и пиздят ещё других… — родился очередной вариант трактовки. — А! — до Гунна вдруг дошло, — Это типа… У меня родились сыновья, и у них родились сыновья, и у них родились сыновья! Кальпер и Торд удивлённо уставились на него, но Гунн не мог понять, довольны они или как. — Ну… — мерин выглядел смущённым, — То, что ты сейчас сказал, тоже можно нарисовать так же, так что молодец. Можешь считать, что ответил правильно. Но всё-таки я нарисовал другое. На этом моменте Гунн впал в ступор. Как можно нарисовать что-то другое точно так же? И зачем тогда вообще рисовать, если непонятно, что из двух нарисовано? Но чтобы не потерять заслуженную похвалу, он решил обдумать формулировку этих вопросов, прежде чем задавать их. — Ну, это кто-то кого-то отпиздил, а тот разозлился и отпиздил кого-то другого, а те пошли и отпиздили ещё кого-то другого… — Опять? Но почему тогда стрелочка в одну сторону? Вот если тебя кто-то отпиздит, ты что, будешь пиздить кого-то другого, а не того, кто пиздил тебя? — уточнил мерин. — Потому что эти кружки ссыкло! Точно, это сраные хогриты! — развил свою теорию мыслитель. — Интересная идея, но тогда почему каждый пиздит новых других, а не одних и тех же? — возразил Кальпер. Гунн понимал, о чём он. В табунах иногда водились слабаки, нужные только чтобы все жеребцы выпускали пар, мутузя их. — Так, стоп, нет, забудьте, что я только что сказал, — вдруг взмахнул руками Кальпер. «Вообще всё?» — уточнил кто-то с облегчением. — Нет… Смотрите, вот этот верхний кружочек — Торд, а вот этот, пониже — я. Вот Торд меня отпиздил. Я, конечно, не могу отпиздить Торда, но могу отпиздить кого-нибудь из вас, вот эти кружочки ещё ниже. Но вы же можете отпиздить меня в ответ… — Не флуфайте его, пафаны, он пивдет какой фильный! — раздался чей-то предостерегающий голос, — Он вам гонит, ему не навалять! «Эй!», «Ну блин!», «Кальпер!», «Зачем ты нам пиздишь?» — раздались разочарованные и обиженные голоса. — Ну ла-а-адно, допустим, вы не можете отпиздить меня, но вот те, кого отпиздили вы, может и смогут отпиздить вас, если вы пиздили не слабаков, — мерин продолжал подбрасывать подсказку за подсказкой, — А что я могу сделать вам, чего вы не можете сделать мне? И что вы потом можете сделать с кем-то ещё? — Приказать? — ДА, ДА, БЛЯ, ДА!!! — торжествующе закричал Кальпер, — Кто это сказал? Ты? Молодец! Итак, перед вами схема того, как передаются приказы! Наверху — Торд, под ним — вожди, под ними — вожди помельче и так далее. — А где дракон? — удивился кто-то из аудитории, — Он же всем приказывает! — Он, наверное, летает высоко, и поэтому не влез на рисунок, — предположил Гунн, торопясь наверстать авторитет после упущенного правильного ответа. «А-а-а», «Поня-я-ятно», «Вот оно как» — послышалось со всех сторон. — Да, именно так, ты совершенно прав, спасибо, — ухватился за эту версию Кальпер, — Так вот. Вот здесь — жеребцы, они командуют меринами, а мерины никем не командуют, поэтому… — А где башня? — перебил его очередной голос. — Чего? — не понял Кальпер. — Ну, мы же у башни. Почему её не нарисовал? Он уже начал нервно переступать и рыть копытом землю, подбирая подходящее ругательство, но голос подал Торд: — Когда мы пойдём бить хогритов, башни рядом не будет, а командовать мы будем так же. А раз башня не важна, мы её не рисуем. Это называется «схема» — когда мы рисуем только то, что важно. Жеребцы забормотали под нос новое слово, а Кальпер продолжил: — Спасибо господин. Так вот, мерины никем не командуют, поэтому ниже них кружочков нет. Над ними — жеребцы. Над жеребцами — младшие вожди, а над ними — вожди поглавнее. Понятно? — все согласились с тем, что да, теперь понятно; даже те, кто не понял, — Тогда Торду не нужно командовать каждым жеребцом, ему нужно командовать только несколькими вождями, и нам становится проще разделять войска. И теперь, когда мы отделяем часть армии, мы хотим сделать часть из вас вождями поглавнее, чтобы было проще командовать. — все тут же оживились, но тут Кальпер выдал кое-что странное, — Нам нужны четыре таких жеребца. Вот столько, — и он показал на пальцах. Снова вставшее молчание прервал отчаянный выкрик слишком перетрудившего свой мозг для очередной загадки бедняги: «А нахуй ты тогда нас столько сюда позвал?!» — Хороший вопрос, молодец, — зачем-то похвалил его мерин, — Вы должны будете выбрать этих четверых среди себя. Я созвал сюда самых умных, так что думаю, что вы сможете. Тихо! Никто ничего не говорит, пока я не закончу объяснять! — он строго ткнул пальцем в жеребца, набравшего в грудь воздуха для какого-то возгласа, — Делать это будем так. Каждый из вас может стать вождём поглавнее. Но только если его выберут другие. И сами вы тоже будете выбирать. Для этого каждый из вас назовёт мне трёх других жеребцов. Четырёх, кого назовут больше всех раз, мы и выберем. Понятно? — он выставил перед собой руку с тремя пальцами. — А я тут никого не знаю! — раздался голос, — Только себя. Я себя назову! — Себя называть нельзя, — расстроил его Кальпер, — И называть нужно трёх разных. У вас будет время, чтобы узнать друг друга и решить, кого выбрать. Тренировки на это время отменяются, да и вообще, вы все в любом случае отходите в новый лагерь на реке, по дороге будете думать. На месте тоже дадим несколько дней. Понятно? — А-а-а а нахуя это? — Гунн уже почти сам озвучил это, но кто-то его опередил, — А главное, зачем? — Чтобы ты спросил, — огрызнулся мерин, — Короче, выбирайте: либо я сейчас объясняю вам, зачем это делается, тогда может быть к вечеру вы и поймёте, либо вы просто делаете, что сказано. Подобная перспектива остудила пыл любознательности, и жеребцам было велено разойтись. Кальпер с облегчением выдохнул и утёр пот со лба. — А из тебя вышел бы хороший учитель, — заметил Торд, — Я бы сразу им сказал, что к чему. — Пусть думать учатся, им полезно, — заметил Кальпер, — Честно говоря, я ожидал худшего. — С другой стороны, ты утомил их настолько, что они просто подчинились без споров, — заметил великан. — Не-ет, — протянул мерин, гордо задрав голову, — Я отобрал самых смышлёных, и они уже поняли, что спорить не только бессмысленно, но и даже вредно. — Как бы то ни было, хорошая работа, — важно кивнул Торд. Мерин не ответил, будто обдумывая что-то и нерешительно оглядываясь. Жеребец пожалел его и велел, — Можешь не спрашивать, заходи вечером. Тот не смог сдержать торжествующей ухмылки. * * * Криста очень старалась, но не сдержалась и тихонько простонала. На попытки держать хвост на месте она уже давно плюнула. Анни это даже нравилось. Каждое прикосновение рыженькой девушки несло с собой сладкое напряжение, отдающееся во всей задней части живота. Той ещё и доставляло удовольствие ласкать кобылицу, что тоже повышало градус. Буквально: Кристе становилось всё жарче и жарче. Каждая струя молока, срывающаяся с розовых сосков разбухшего вымени, приносила облегчение одной проблемы, но и нагнетала другую. — Да чего ты сдерживаешься? — почти промурлыкала Анни, — Уже который раз. Расслабься и получай удовольствие. Криста хотела было отшутиться, но зажала ладошкой рот, ощутив, как предательски дёрнулась её набухшая петля. Да, каждодневная дойка теперь проходила по одному и тому же сценарию, «спасибо» Торелю, который повысил эрогенность её вымени до неадекветных высот. Он явно хотел просто похулиганить, потому что жить в таком состоянии Криста бы точно не согласилась. Она и не обижалась, но твёрдо собиралась попросить его поправить это изменение. Остальные в общем-то так не мешали. Сценарий, тем временем, продолжал воплощаться. Стоило моргнуть щёлкой второй раз, как подловившая этот момент Анни игриво чмокнула выглянувший клитор, от чего по всему нутру кобылы пронеслась волна пробирающей дрожи. — Как же мило… — в очередной раз поделилась рыженькая, и её руки отвлеклись от сосков, аккуратно стиснув всё вымя в горстях (ну, точнее, сколько влезло). Теперь она уже не доила, а мяла, массировала его… Ну, ей было неудобно одновременно доить и целовать ожидающие её внимания половые губы партнерши. Криста чувствовала, что та и правда находит её новый клитор милым. Торель придал ему форму пухлого сердечка, и по словам девушки, сопротивляться его очарованию было невозможно. Криста, однако, знала, что та и не пыталась. А вот когда она принималась изливать на него свою нежность и искреннее желание сделать подруге хорошо, невозможность сопротивления была самой настоящей. У Кристы каждый раз не получалось, как бы она ни старалась. Каждая волна наслаждения несла мысли вроде «зачем», «к чему в самом деле сдерживаться», но кобылица понимала, что к хорошему быстро привыкаешь. Нужно было сопротивляться, чтобы потом, когда она попросит мужа всё закончить, не осталось потаенного желания вернуть всё как было и отдаться соблазну до последней шерстинки… Ноги сами собой дергались, норовя подать круп то вперёд, то назад, а руки не знали, куда деваться — Криста ещё контролировала себя достаточно, чтобы не давать стиснуть напряженную грудь, нывшую от зависти к вымени. Сквозь почти жалобные стоны она покусывала ребро ладони, уже не отдавая себе отчет, что с каждой минутой всё больше риск надолго оставить на нежной коже следы зубов. Ей хотелось просить, да хоть умолять Анни протянуть руку помощи поглубже, заполнить её так же, как их любимый самец, но переходить к этому было уже слишком рискованно, чтобы не потерять голову в погоне за экстазом. Но что хуже всего, все больше пух от разгоряченной крови пухлый кружок ануса. Торель поработал и над ним, и даже больше. То, что его привлекало и это отверстие, Криста понимала. В конце концов, она прекрасно читала его чувства. И дракон поработал над тем, чтобы расширить область его применения. Криста получила полный контроль над гладкой мускулатурой кишечника, что оказалось весьма непривычным, а стоило ей возбудиться, как вся её брюшная полость превращалась в одну большую эрогенную зону с розовой вишенкой ануса на этом сладеньком тортике. К счастью, хоть тут палку не перегнул, и в обычных обстоятельствах кобыла могла облегчиться без всяких пошлостей. Но вот в такие моменты приходилось сдерживаться, чтобы не проронить в запале просьбу поласкать и повыше. Путь к оргазму получался тернистый. Несмотря на бережную хватку привычных и к ласке, и к дойке рук, несмотря на дерзкий и опытный уже язычок, невозможность с головой нырнуть в пламя страсти выматывала больше, чем удовлетворяли все эти полумеры. В общем-то, на это и был расчет, и Кристу всё устраивало до поры-до времени. Вот только в этот раз что-то пошло не по плану… Анни вдруг пискнула и схватилась за белоснежный круп, практически впечатавшись лицом в естество кобылицы. От испуга та вздрогнула и немного попустилась от почти болезненного томления, обернувшись с гулко колотящимся сердцем. В сценарий нагло вмешалась Лапка. Если её мать была похожа на драконов тем, что была лишена понятия о скуке и могла долгое время предаваться ленивому бездействию, то в дочери играла молодая кровь, постоянно подталкивая исследовать, что-то вынюхивать, искать себе занятие… приставать к девушкам… Причем Криста прекрасно чувствовала, что та делает это не от собственного желания, а лишь чтобы сделать приятно другим. Волколачка и сама была не против получить удовольствие в процессе, но не гналась за ним. Чем-то она была похожа на Анни, искренне желавшую стать как можно ближе с каждой девушкой из гарема своего любимого, вот только Лапке при этом было не особо важно сблизиться, она просто хотела, чтобы другим членам стаи было хорошо. Вот разве что именно с Анни она была действительно близка, а значит и перепадало рыженькой чаще всех. Например, сейчас девушка-волк тихо на мягких лапах подкралась к парочке и напористо схватила человеческую самочку. Придерживая её одной лапой, чтоб не упала, другой она решительно задрала юбку и по-хозяйски ухватилась за мягкую попку. Та действительно потеряла равновесие, вынужденно прильнув к Кристе ещё плотнее, и кентаврица на своей шкуре ощутила её животное желание выпятить зад, раздвинуть ноги и передать власть над собой партнёру. Пару раз сглотнув, кобылица справилась с эхом чужих чувств и поудобнее подвинула круп, чтобы девушке было проще держаться… и чего уж там, тереться лицом о скользкую петлю и трепещущее сердечко клитора. Лапка же, ободряюще лизнув подругу в щёку, прижалась носом к её шее, зарываясь в волосы, и аккуратно скользнула пальчиками к выставленной на растерзание мокрой щёлочке. Первое же прикосновение к полным желания краешкам ликующей и требующей большего плоти дало рождение новому стону, выпущенному прямо внутрь Кристы — бередить жаждущее нутро. Лапка же играючи погружала в свою человеческую девочку палец, другой, третий… Плоть, ответственно подготовленная к драконьему члену, была рада и таким посетителям и плотно смыкалась вокруг длинных пальцев, гордо демонстрируя и силу, и гостеприимство. Те охотно отвечали на рукопожатие, и будто пальцы музыканта, перебирающего клавиши, дразняще игрались с чувствительными точками, заставляя струны души и тела девушки петь, дрожать, натягиваться чуть ли не до обрыва. Криста уже почти растворилась в ощущениях Анни, как вдруг почувствовала холодный нос, ткнувшийся прямо ей под хвост. Стало немного неловко, но к гигиене кентаврица относилась ответственно, так что не стала пока возмущаться. Констраст между влажной прохладой носа и горячим дыханием немного спутывал чувства, и тем внезапнее был игривый укус, адресованный лошадиному бедру. В другое время это зашло бы на ура, но Криста и без того была напряжена внезапным поворотом событий, так что отреагировала не в любовном ключе. От такого обращения кобылица скакнула вперёд, в чувствах махнув хвостом. Воспользовавшись моментом, она немного погарцевала туда-сюда на нетвёрдых ногах, пытаясь остыть и продышаться. Анни же, аккуратно поддерживаемая Лапкой, опустилась на четвереньки. Лапка же усилила напор на её лоно. Кисть волколачки то напористо шерудила в недрах тела подруги, от чего та скулила и елозила, страдая от недостатка ласк клитора, то покидала её тёплое прибежище и гладила, тискала, легонько скользила по клитору и половым губам, что переключало рыженькую на страдания по уютному чувству заполненности. Почти плача от несовмещенности этих состояний, Анни бормотала сквозь всклики и стоны: «Пожалуйста… Пожалуйста…» Лапка, наигравшись с тонкой гранью, отделявшей ту от экстаза, всё же вняла мольбам, и подключила вторую руку. Стоны перешли в крик, Анни уткнулась лицом в пол и задрожала, и Лапка завыла с видом победительницы. Криста ошалело улыбнулась и упала на ближайшую лежанку боком. Вымя полегчало, и небольшой отдых ей, а тем более Анни был сейчас необходим. Однако у Лапки были другие планы. Пока она, обнимала, гладила и баюкала девушку, затащив к себе на колени, вылизывала ей шею и лицо, но нет-нет да и зыркала коварно на кентаврицу. Мало-помалу Анни пришла в себя. Все ещё тяжело дыша, она расслабленно прижималась к волколачке, не открывая глаз. — Лапка, чтоб тебя, — обиженно буркнула она через улыбку, — А что если с ребёнком что случится… — и немного помолчав, прислушавшись к себе, приподнялась, — Пить хочу. Она уже готова была потянуться к ведру со свежем надоем, но Лапка легко встала на ноги, продолжая держать её. Анни в страхе обвилась вокруг мохнатой шеи, лопоча что-то в попытках остановить подругу, но та осторожно, выверяя каждое движение зашагала. Ей явно было непросто, не так уж давно она вообще освоила прямохождение, и Криста не могла выбрать: восхищаться ей или всё же нервничать, раз уж та идёт прямо к кентаврице. Глядя на стоящую над собой волколачку с девушкой на руках, кентаврица, несмотря на фактическое превосходство в размерах, вдруг почувствовала себя маленькой. По коже пробежали мурашки. Пусть она и знала, что Лапка ни за что не навредит ей, пусть понимала, что если будет сопротивляться, та в худшем случае ненадолго обидится и убежит, но всё равно кровь начала разносить по телу не одни только сладостные гормоны любви, но и остринку адреналина. Всё-таки почти неубиваемое чудовище всегда может быть внушительным, если захочет. Волколачка медленно облизнулась, низко ворча. На секундочку Кристе показалось, что её способности начали вдруг пробивать на расстоянии, потому что она совершенно точно поняла, что от неё хотят, причём немедленно. Даже не успев всё обдумать, кентаврица будто завороженная смотрела, как её нижняя часть сама собой перекатилась на спину и дрожащие ноги приглашающе раскинулись в стороны. Внутри всё бурлило, как в закипающем котле. Кажется, её собственное тело предало её, и теперь накачивало вымя заново, истекало смазкой из влагалища, и даже до сих пор более-менее послушный анус дрожал и пульсировал с каждым ударом требовательно колотящегося сердца. Криста могла ещё взять себя в руки и снова вскочить, убежать, доказать, что может держать себя в руках, но всё же она пошла на поводу у девчонок. Раз им так хочется — ладно, пускай. Пускай уже удовлетворят свои желания. Скоро они лучше сойдутся с новенькими, а Торель наверняка приведёт кого-нибудь ещё, и будет с кем ещё поизвращаться всласть, но раз им так хочется прямо здесь и сейчас, то можно позволить им делать, что вздумается, в разумных пределах. Эта мысль может и была самоманипуляцией, но вернула белой кобылице спокойствие и ощущение владения ситуацией. Она ободряюще кивнула, когда Лапка опустила подругу, властно подведя её лицо к вымени. Анни благодарно улыбнулась, и оставила на розовой коже несколько нежных поцелуев. Губы рыженькой метались по источнику молока, и как бы случайно наткнулись на сосок. Сразу сосать она не начала, сперва помяв его, поигравшись язычком, но даже так капельки молока услаждали её. Постепенно она собиралась, расслабленность отступала — девушка снова чувствовала себя в активной позиции. Одной рукой она ухватилась за лошадиную ногу, иногда поглаживая её бедро, а другая уверенно пролезла внутрь Кристы, по-хозяйски ходя туда-сюда по влагалищу. Только тогда Анни дала волю своей жажде. Молоко текло чуть ли не само собой, так что нет-нет, да струйка-другая просачивалась между губ. Криста, блаженно откинувшаяся, чувствовала, как белые тёплые капли орошают её вымя и смущалась, но это смущение не перебивало чувство гордости. Анни было вкусно, ей хотелось ещё и ещё, и кобыле это льстило. Криста, решив для себя, что позволяет им играть со своим телом, отрешенно блаженствовала, и эта отрешенность помогала оставить все неприятные аспекты напряженного желания. Однако расслабленность мгновенно пропала, когда ко второму соску, до сих пор дожидавшемуся своей очереди, прикоснулся широкий горячий язык волколачки. Та прекрасно осознавала, какой эффект эта внезапная атака оказала на Кристу, но хулиганить на этом не закончила. Кобыла сразу же дёрнулась и подняла торс, держась за собственные передние ноги, когда почувствовала игривые покусывания, рассыпаемые в той же манере, в какой Анни до этого рассыпала поцелуи. Укус (или скорее щипок) — а после него несколько лизков, будто уверяющих, что это лишь шутка. Тем не менее невозможно было не волноваться: а ну как заиграется, цапнет посильнее, а вымя такое нежное… Аж кайф отступил, даже гостеприимный вход кобылицы сжался, ограничив подвижность руки Анни. Уловив хищное предвкушение, источаемое мохнатой девушкой, Криста чуть не взбрыкнула, но много времени на треволнения ей не дали. Лапка, заметив расширившиеся глаза кобылы, решила заканчивать с прелюдиями и ловким движением языка втянула сосок в пасть. И тут Криста сжала руки на ногах со всех сил, потому что волколачка принялась сосать так, будто с голоду помирала. Она почти не брала перерыва на дыхание, вытягивая молоко одной долгой струёй, и даже не сглатывая позволяла ей спокойно стекать в горло. Вымя буквально опустошалось с невиданной скоростью, и порождаемые этим ощущения были не похожи ни на что, испытанное Кристой раньше. Живот кобылицы напрягся, будто силясь выдавить побольше молока (хотя эта интуитивная реакция была бессмысленна), да так, что и без того скованную руку Анни просто вытолкнуло наружу. Та удивленно оторвалась от своего соска, недоуменно глядя на деловито насыщающуюся волколачку. Тут её момент скользнул на ещё больше налившиеся от усилия половые губы Кристы, и особенно — на раздувшийся, пульсирующий клитор, уже даже не возвращавшийся из-за границ петли. Его-то она и ухватила, гладя и массируя, и кобылица выгнулась обеими спинами — лишь этого ей не хватало, чтобы с воплем непонимания кончить. Кончала Криста долго. Правда, сама она не смогла бы понять, насколько долго — она целиком растворилась в вымывающем любые мысли потоке чистого наслаждения. Пока Лапка тянула своё лакомство из вымени, пока Анни ласкала подаренное Торелем сердечко, для неё мир перестал существовать. Когда она пришла в себя, мокрая от пота, с колотящимся сердцем и заплаканными глазами, в голове болтался вопрос: «Это что сейчас было?» Но стоило поднять голову, как сердце снова замерло. Лапка, закончившая с одним соском, довольно облизнулась и деловито перешла ко второму, и прежде чем растерянная кобыла успела возразить, её накрыло по новой. Когда очередной оргазм отступил, Криста ощутила себя разбитой. Но довольной. Было очевидно, что теперь уже ни о каком «встать и уйти» оставалось только мечтать — ноги вроде бы реагировали на сигналы из мозга, но двигались как-то неуверенно, дёргано и вразножопицу. Кобылица попала в ловушку. Нет, девочки не добивались этого специально, но независимо от намерений, ни сопротивляться, ни возражать им она уже не нашла бы сил. Так что Криста воспользовалась единственным оставшимся вариантом бегства. — Мне… мне надо… отдохнуть… — сказала она, не открывая глаз и с облегчением вырубилась. Анни и Лапка тоже прилегли вобнимку рядом с уснувшей от вымотанности кентаврицей. Рыженькая смущённо гладила раздувшийся живот мохнатой подруги, выпившей столько молока, что теперь разве что лекарь не подумал бы, что она на поздних сроках. Та добродушно ворчала и немного елозила, подставляя под ласкающую ладонь то одну, то другую из многочисленных грудей, будто желая сказать, что и сама скоро сможет напоить любовницу. Молока они ещё не давали, но уже смотрелись весьма соблазнительно. Анни волей-неволей представляла, как было бы забавно подоить Лапку… или даже чтобы кто-нибудь подоил её саму… Закусив губу, она уткнулась в пушистую шею волколачки и тоже позволила себе небольшой перерыв на сон. * * * Проснулась она от того, что её мыли. Платье было аккуратно сложено поодаль, так что явно не Лапка раздевала. Та только-только научилась раздеваться сама, не портя одежды, и вряд ли смогла бы раздеть подругу не разбудив. Протерев сонные глаза, Анни удивленно убедилась, что моет её таки Лапка, деловито орудуя то мокрой тряпицей, то языком. Однако выбрасывать первоначальные выводы не пришлось, поскольку тут же обнаружились Риза и Кольва. Они занимались Кристой, которая спала как убитая и только иногда в ответ на прикосновения прохладных банных принадлежностей дрыгала ногами и постанывала, или мычала сквозь губы что-то невразумительное. Риза с Кольвой и сами были раздеты, видимо, чтобы не промочить одёжки. Пробуждения рыженькой они не заметили, продолжая тихо беседовать, оттирая лошадиную шкуру и полоща мочала и тряпки в паре лоханей. — Вообще говорят, что белых лошадей не бывает, — рассказывала Риза, — Потому что если есть хоть один черный волосок, то лошадь серая. И рождаются они вот прям серыми, или даже пёстрыми. Ну, то есть, сами они не выводятся, тут нужно благословление богов или ещё какая-нибудь магическая штука. За нефиг делать такую не купишь, значит. Но на ней черных волосков я не вижу. И кожа такая розовая. — Может, если как следует потереть, смыть всё молоко и… — Кольва замешкалась, подбирая слово на ещё не вполне привычном языке, — Как это будет… Семена? — Семя, — неуверенно покосилась на неё гиена. Возникла неловкая пауза, но долго ей продлиться Кольва не дала, пояснив: — Я это шучу. Ничего плохого не держу в виду. Ну… Семя мужа — это же хорошо, да? — Штик когда неудачно кого-нибудь подколет, говорит: «Я ж любя!» — ухмыльнулась Риза, — Можешь так же делать, только не стоит злоупотреблять. — Что такое «злоупотре»? — Что? — Гиена коротко хохотнула, — Это… это не всё слово… — Я знаю, я опять шучу, — Анни зажмурилась и раскрыла глаза пошире, решив, что ей кажется, но нет, енотолюдка действительно улыбалась. — Делаешь успехи, — похвалила бывшая наемница. — У меня хорошая учительница, — тепло ответила ей Кольва, — Я тебе очень благодарна. — Не, мне просто попалась хорошая ученица. Но я всё равно воспользуюсь благодарностью и поэксплуатирую тебя, — Риза потёрла руки с ухмылкой мошенника, только что обувшего очередного лоха, но тут же оставила смехуечки и серьезно попросила, — Можешь помыть её между ног? А то я после этого в штаны не влезу. После столь очевидного намёка Анни с интересом покосилась на промежность гиены. Видимо, та и так не могла остаться равнодушной к спящей и воняющей жарким сексом Кристе, поскольку её псевдочлен не был втянут, выглядя как подобает приличной киске, а подрагивая болтался снаружи, хоть и не встав во весь рост. — Да, конечно, я лошадей мыть привычная, — спокойно восприняла просьбу енотиха. — Знаешь, — подала голос Анни, садясь вплотную к завилявшей хвостом Лапке и потягиваясь, — Можешь не переживать. Если что, я помогу… засунуть его в штаны… или ещё куда… — но тут торопливо добавила, — Только не в киску, я беременна! Риза тихо прыснула в ладонь, а подавив смех, сказала: — А ты умеешь заинтересовать девушку. А Лапка тебя только отмыла. Она старалась, нас привела… Анни хотела потрепать волколачку по холке, но та увернулась и быстренько ретировалась. Сложно было понять, что и когда у неё на уме… за некоторыми очевидными исключениями. — Ну, мне всё ещё совестно, что я тебя в прошлый раз прокинула… — призналась рыженькая, — И всё ещё интересно… — Мы сначала Кристу домоем, — решила Риз, — Первым делом — дела. К делу она вернулась с довольным лицом и нетерпеливо подёргивающимся хвостом, и от внимания Анни не ускользнуло, что её орган ещё немного налился кровью, замерев между висячим и стоячим положением. Девушка решила не ждать. Она мягко подбежала к гиене и обняла её со спины, прижимаясь грудью. Риза отбиваться не стала. Она пыталась сделать вид, что ей ничего не мешает продолжить мыть Кристу, но мясистая трубка окончательно перешла в боевое положение, расположенный на конце вход увлажнила пробившаяся к свету масляных ламп струйка смазки. У Анни потянуло внизу живота, и она погладила свой натруженный вход, марая ладонь обильно текущими соками. Подготовленное к дракону нутро щедро делилось ими, и увлажнив кожу достаточным количеством, она ухватилась за член гиены, чтобы размазать по всей длине. Риза замерла и вздохнула, хоть и без недовольства. Анни погладила её рукой по животу, надеясь понять, растёт ли тот, но тут же отвлеклась на накачанный пресс наёмницы. — Ого, — не сдеражалась она, — Да тебе многие мужики, небось, завидуют. Вместо ответа Риза гордо подняла руки и напрягла спину и бицепсы, хвастаясь смеху ради. Анни даже про её член забыла, не сдержав желания пощупать тут и там. — Ну вот, — гиенолюдка громко втянула носом воздух, — Теперь сама мне шерсть отстирывать будешь. Сейчас всю меня обмажешь. Неожиданно Кольва подсела вплотную и потупила взгляд. Тем не менее, голос, которым она озвучила просьбу, звучал спокойно и уверенно: — Погодите. Давайте закончим тут. А потом можем все вместе заняться. Риза вскинула брови от неожиданности: — Ты уверена? А что Торель? — А что Торель? — не поняла енотолюдка. — Ты ж его хотела. — Ты тоже его хотела, — пожала плечами Кольва, — Он же не против, что ты со всеми спишь. — Не уверена насчёт «со всеми», — вставила заинтересовавшаяся Анни, — Но когда мы между собой он только за. — Просто я подумала как следует, и поняла, что он в меня не влезет, — раскинула аргументацию енотолюдка, — Надо начать с кого-то поменьше, — и она с лёгким любопытством тронула пальцем кончик гиенолюдской трубки, отозвавшейся подрагиванием, — И с Анни я зря плохо себя вела. Мне хотелось бы, — только тут она нервно прервалась, — Чтобы я была своей. — Я себя готовила овощами, — Анни начисто проигнорировала вторую половину сказанного, будто это не было чем-то важным, — Честно говоря, с ходу я бы с Ризой побоялась. Здоровая ведь… — Он и должен быть большим, потому что в него вставляется член, — мгновенно смутившись, дёрнула ушами гиена. — Для Тореля тебе бы ещё больше, — неловко брякнула Анни и покраснела, только после сказанного поняв, что это, кажется, больной вопрос. — Если что, он прекрасно влезет мне в попу… Изора влезла… — отвернулась та, пряча взгляд и сводя ноги. — А каково это? — ещё больше смущаясь, поинтересовалась рыженькая. — Что? Ты про попу? — Анни кивнула, — Ну, на словах не объяснить, — гиена пожала плечами и задумалась, — Думаю, мы даже про киски свои друг-другу понятно объяснить не сможем. Тут пробовать надо. Человеческая девушка недолго колебалась. Чем дальше, тем больше диких вещей она вытворяла (или давала вытворять с собой), и как правило, было здорово. Сопротивляться новому соблазну не то что не вышло — даже попытки не было предпринято. — А ты меня научишь? — попросила она, снова прижимаясь к Ризе. — Тогда и меня! — присоединилась к просьбе Кольва. — Это… это не так-то просто, — гиена вскинула руками, — С бухты-барахты не проскочишь. Надо готовиться. Разрабатываться. А то будет не секс, а сплошное издевательство. — Ну, ты же командир, — Анни с видом искусительницы жарко шептала ей уже прямо в ухо, — Возьмись за своих новобранцев! Объясни, как построить крепкий тыл, который выдержит любую атаку! Такого бреда Риза не выдержала и заржала в голос. От этого Криста дёрнулась совсем активно и проснулась. Первое, что она сказала: — Да чтоб вас, дайте поспать спокойно! Я же не железная, мне тоже нужно отдыхать после того, как меня насухо выжимают! Гиенолюдка подскочила, вытянулась в полный рост, шутливо отдала ей честь, и обратилась к Анни с Кольвой: — А ну смир-р-рно! Кольва подорвалась сразу, вытянувшись в струнку. Анни растерянно последовала за ней. Раз уж она зачала эту шутку, было бы нехорошо не подыграть. Осматривая Кольву, чтобы скопировать её позу, мимоходом отметив, что та успела и подотъесться, и подкачаться. Мышцы просматривались даже под мехом, уже начавшим восстанавливаться. Анни и сама не была слабачкой. Отец всегда находил ей дело, и учил, что работящее тело — здоровое тело. Наверняка боялся, что вырасти дочь хрупкой неженкой, разделит судьбу матери… Однако Кольва уверенно её догоняла. Впрочем, на фоне рельефной Ризы обе они меркли. — Слушай мою команду! Домывайте! — велела капитанша. — Отстаньте, — позволила себе покапризничать Криста, опасаясь, что сейчас опять начнётся оргия, — Просто уходите! Потом помоюсь… — Отставить, — согласилась та, — Вещи под мышку и за мной на выход. Надо забрать у Штика парочку штуковин… будем готовить вас по-серьезному! * * * Гунн, освобожденный от обычных тренировок, слонялся по лагерю и думал. Ему было интересно, что за странный план придумал Кальпер. Ведь наверняка он не просто так замутил эту хрень с голосованием. Тордовы мерины были умны, а этот, похоже, умнее их всех. Как пить дать, есть у него какая-то тайная цель. Если бы он просто назначил старших вождей, ни у кого бы не было особых вопросов. Если бы они облажались, то сами виноваты, он просто назначит новых. Может он думает, что жеребцы будут охотнее подчиняться тем, кого сами выбрали? Может быть. А может, хочет их так перезнакомить, чтобы знали, чего друг от друга ждать? Тоже может быть. А может, он хочет узнать, почему вожди будут выбирать тех, а не иных? И это возможно. Столько вариантов, и время чтобы обдумать, пока мерины пакуют вещи, есть. Эта тема для размышления ему нравилась. Она была практичной, она могла помочь правильно действовать, она не была перегружена всякой мутью, так что кентавр искренне получал удовольствие, подбирая очередной возможный мотив начальства. Размышления его прервал громкий возглас разъяренного жеребца. Гунн со всех ног кинулся к месту, откуда слышался гневный крик, и его глазам предстала страшная картина. Три двуногих девушки из Башни что-то не поделили со здоровенным жеребцом, который, кажется, особо не жаждал разбираться, чьих они будут. Он просто доёбывался до них. Обычная схема — прицепиться к какой-нибудь хуйне и довести диалог до драки. Вставший вопрос «нахуя» покрывался очевидностью идиотизма подобного поступка, любой способный на это — идиот, а с такого дурака спроса нет. Гунн не стал тратить времени на охуевание, потому что ему было яснее ясного: если хоть с одной из косяка дракона что-то случится, пострадают все, кто под горячую руку подвернётся. Стыдно было бы признаться, но он струхнул настолько, что выронил так лихо вытащенный дротик из притуленных на боку. От осознания этого он дрогнул ещё больше, растерявшись совершенно, и так и не смог приказать телу выбрать между подбором выроненного дротика и доставанием другого, фатально замешкавшись. Сцена же развивалась стремительно, не дожидаясь его участия. Бузящий кентавр пропускал мимо ушей всё, что пыталась ему сказать городская гиена, видимо бывшая среди драконьих главной. Он попытался отвесить ей кулаком по морде, но она увернулась и сама дала зуботычину. Тогда агрессор перешел в наступление копытами, намереваясь затоптать, и та легко отскочила. Зрители кричали, но не вмешивались: как на зло здесь были одни степные жители, для которых в чужие разборки лезть западло. Однако многие из них почему-то болели за жеребца, от чего на Гунне шерсть дыбом вставала. Вперед вдруг выскочила другая мохнатая девчонка, и юрко прижавшись к лошадиной груди, с огромной скоростью чёткими отработанными движениями начала дырявить человеческий живот кентавра кинжалом. Гунн наконец смог заставить свою руку сделать что-то определенное и отвесил себе мощный фейспалм — так кентавра разве что разозлить можно было. Отняв же руку, он об этом пожалел, поскольку следующим же увиденным был мощный удар жеребца, отбросивший девчонку как куклу. Идиот, совершивший эту страшную ошибку, засмеялся, но долго радоваться ему не дали: гиена опять показала свою подготовку, брошенный ею кинжал вошел точнёхонько ему в глаз, от чего тот смертельно обиделся и, дёргаясь, осел. А дальше происходящее превратилось в кошмар. Троицу обступили орущие жеребцы, предъявляя за смерть товарища, позади них держались мерины, готовые поддержать командиров, и в этих же задних рядах лояльная половина публики немедленно завязала потасовку, прорываясь к окруженным. Гунн наконец смог совладать с собой, и с облегчением принялся расшвыривать дротики, надеясь, что каждый труп, который можно будет предъявить дракону, станет небольшим утешением его потенциального гнева. Как будто и так было мало бед, с громовым рыком появилась ещё одна драконья наложница — дикая волкодевка. Она была быстра, Гунн с трудом бы смог её поразить броском (но только гипотетически, да и снарядов в любом случае не осталось). Влетев в круг быкующих кентавров, она с рыком стала виться вокруг троицы, щёлкая челюстями на обидчиков. Это плюс-минус работало, те не решались наседать ещё больше. Вот бы ещё отвалить догадались… Гунн даже почувствовал облегчение. Он уже даже решил, что дела пошли на лад и худшее позади, но тут метко выпущенная стрела пробила череп волколачки и леденящий душу рык прервался, когда её тело с глухим стуком опрокинулось в пыль. Рыжая девка завизжала в полный голос. Гунн чуть не обосрался. Выцепив из толпы гордо вскинувшего в победном ликовании руки с зажатым луком долбоёба, он потратил последний дротик на его даже не никчёмную, а откровенно опасную черепушку, по факту делая ему одолжение быстрой и лёгкой смертью. Гунн понял, что пиздец пришёл. С ним пришло и какое-то лихое спокойствие. Теперь уже было всё равно, чем всё закончится, вот теперь уже точно хуже некуда, так что можно было не переживать и просто радоваться, выдавая люлей тем, кто эту кашу заварил. Однако краем глаза он заметил со стороны вроде бы мёртвой волкодевки движение. Она медленно поднималась на все четыре лапы, возобновляя глухой рык. Охуели все, и Гунн был в их числе. Она же просто ухватилась за торчащее из виска древко и выдернула стрелу, тут же снова упав. Секунда, две — ещё один подъём, и рык ещё более разъярённый. А потом она тряхнула головой, брызгая собственной кровью, и пошла в атаку. Она не разбиралась, кто здесь за кого, просто скача между ног и по спинам. Гунн видел много драк, но такую отбитую дикость наблюдал впервые: она вырывала кадыки с одного укуса, вспарывала когтями подвернувшиеся бока одним размашистым взмахом лапы, пару раз голыми руками отвернула головы с застывшим на лицах ахуем. Толпа быстро поредела, так что стало хорошо видно стоящих спина-к-спине девушек. Хвостатые ощетинились остриями клинков, а бесшерстная зажимала сама себе рот и глухо визжала от страха сквозь пальцы. Кто-то из жеребцов умудрился схватить волколачку за руку, и с торжественным рёвом попытался вогнать в неё копьё, но та лихо извернулась, после чего стала лихо изворачивать самоуверенного дурака, винтом оторвав ему руку, вскрыв грудную клетку и, отгрызя лицо, бросила булькать собственной кровью. Гунн понял, что остался один и опасно близко к бешеной девке. Бежать не стал: он понимал, что догонит. У него оставалось время только обиженно вздохнуть и зажмуриться: он не был в восторге от перспективы увидеть свои внутренности или своё безголовое тело со стороны. Постояв так полдесятка секунд, он понял, что что-то не так. Рык сменился сердитым скулежом. Соблазн оставаться с закрытыми глазами был велик. Что-то подсказывало, что очередной хуйни, которая снова вмешалась в ход событий, он видеть уже не хочет. Но Гунн всё же был жеребцом, и собрав яйца в кулак, распахнул зенки во всю ширь. Очередная хуйня оказалась мертвяком. Череп, туго обтянутый иссохшей, местами с прорехами кожей, тусклый украшенный мехами доспех и здоровенный меч, притороченный к спине. Кажется, один из дохлых орков. И он сжимал одной рукой горло волколачки так легко, будто та была простой девчонкой. Другой же рукой он болтал в воздухе, казалось бы, без умысла, но присмотревшись, можно было понять, что каждый взмах сбивает лапу драконьей девки, которой та пытается ухватиться за него или ударить. Учитывая, что у неё лап было четыре, скорость его движений поражала. Тут подбежала рыжая и, что-то причитая, стала пытаться высвободить волчицу из мёртвой хватки восставшего из могилы. На неё орк вообще внимания не обращал — она просто не могла помешать ему, как бы не старалась. Её подруги пытались одновременно оттащить её и что-то говорили мертвецу, и тот даже отвечал им загробным голосом, но Гунн ни слова не понимал. Однако он решил действовать, и немедленно присоединился к попыткам рыжей спасти подругу, которая только что собиралась его нарезать на лоскутки. Его орк, кажется воспринял как угрозу, и тут Гунн понял, что выдыхающий пламя дракон — это фигня-война. Холодная латная перчатка в какой-то момент легла ему на голову, и жеребец почувствовал холод. Он исходил из кости ладони и не просто обжигал лицо — он просачивался до мозга, проходил по телу, окутывал каждую шерстинку и всё вокруг, даже небо, даже Ипсо! Гунн просто принял как непреложный факт, что в таком холоде ничто неспособно существовать. Любое движение будет пожрано этим ощущением мороза — не того, что по зиме на севере бывает, а того, что навсегда покрывает мертвецов, уходящих в Мир Мёртвых. До сих пор о загробной жизни Гунн не думал, но тот момент осознал, что жизни-то там нет — лишь холод. Гунн замер. Это не было его выбором — это было естественным порядком вещей. * * * — Да отпусти ты её, блядь, хватит! — орала Риза, — Она уже без сознания! Мёртвый орк отвечал медленно, будто вспоминая слова чужого языка: — Нет. Хитрая сука. Притворяется. Не обманет. — Да проебать вас насквозь с тройным продристом! — сказала гиена и грязно выругалась, стараясь держать себя в руках, чтобы Анни не нервничала ещё больше (хотя куда уж). Наконец, мертвец разжал хватку и Лапка осела, умудряясь даже без сознания агрессивно сопеть. — Я буду ваш охранитель, пока Торель не здесь, — коряво заявил мертвец, — Без спора. — Ну снова-здорово… — цыкнула Риза, — Одни вон уже решили предложить хрупким девушкам защиту, — она указала на трупы кентавров, разработавших гениальный план стремительного карьерного роста через устройство в гаремные телохранители (а что бабы против — так баб не спрашивали, а дракон сам потом спасибо скажет). — Чем больше спора, — орк издал странный скрежещущий звук, видимо смешок с истёкшим сроком годности, — Тем больше нужны охранители. Учись на ошибках, воиница. «Воиница» быстро прикинула ситуацию. Анни в истерике, Лапка придушена и в отрубе, Кольва с распушенным хвостом напряженно сопит носом, не зная, что делать. На споры времени нет. — Хватай волколачку и идём к Торду, — решила она, — Если у кого-нибудь из них случится… что-нибудь, всем пиздец. Слово «выкидыш» она вовремя замолчала, опасаясь, что если Анни ещё и про вероятность такого развития событий услышит, эта вероятность только прибавит в шансах. Гунна они оставили замершим в осознании собственной смерти. На него всем было похуй. И когда через полчаса очередная плюха от какого-то пытающегося выяснить, что здесь произошло, жеребца, всё же вернула его к осознанию действительности и преувеличенности ощущений спокойной дохлости, он был им только благодарен за это. * * * Поражение Парню с Палкой (спорное для любого, чей ум поострее столового ножа) вопреки ожиданиям только ещё больше подняло авторитет Тореля. Раны, полученные им, очевидно были смертельными, но уже на следующий день дракон был свеж и здоров (по крайней мере демонстрировал это всем своим видом). Даже самые отчаянные воины (из оставшихся после многочисленных попыток на драконов напасть) усвоили, что от этих двоих, видимо, уже не избавиться. Правда, Торель сам был весьма разочарован. Он внезапно осознал, что всех матёрых охотников он либо перебил на пару с сестрой, либо заставил улететь куда подальше, и теперь его гордое крылатое воинство состоит в основном из вчерашних птенцов. Зато хоть за их лояльность можно было не переживать: в лице новых господ они нашли решение всех проблем, и судя по настрою были готовы всеми когтями вцепиться в предоставленную судьбой протекцию драконов. Оставалось утешать себя мыслью, что даже не слишком-то опытные летуны всё равно смогут внести сумятицу в ряды противника, обычно рассчитывающего на свою подавляющую мобильность. В итоге он собрал несколько сотен молодых горячих голов и отбыл к Башне. Пора было пополнить ряды своей армии и урвать побольше времени, чтобы сработать «новобранцев» с тем разномастным сбродом, который уже встал под его флаги. Однако путь оказался далеко не таким простым, как он ожидал. Выяснилось, что грифоны не могут летать на той высоте, которая привычна драконам — как Торель понял, им не хватает кислорода. Впридачу они ещё и были гораздо медленнее. Драконы использовали большие высоты для быстрых перелётов, поскольку наверху можно было развивать огромные скорости. Сейчас же стало понятным, что нет, нельзя. Такую скорость невозможно развить при помощи крыльев, и это опять проявление драконьей волшебной сути. Грифонья же естественная магия, хоть и позволяла им создавать крыльями подъемную силу больше теоретически возможной, но вот ускоряться до драконьей крейсерской скорости не давала. Поэтому летели медленно. Но верно. Проделав за полтора суток полпути, драконы со своей пернатой свитой наткнулись на кое-что интересное. Довольно большой хогритский отряд двигался прямиком в сторону Башни, однако на разведку это не было похоже. Слишком много лошадей, и даже есть повозки, груженые каким-то добром. Приглядевшись, Торель усмотрел женщин, стариков и детей. Мелькнула догадка о перебежчиках, но это было бы слишком невероятно. Решив пока не вмешиваться, он продолжил путь. Потом разберёмся… Башня встретила грифонью стаю всеобщим ликованием. Даже кентавры прониклись зрелищем сотен крылатых чудовищ, заполонивших небо. Всё свободное пространство мигом заполнилось зеваками, которые радостно кричали, махали руками и обменивались пятюнями, дружескими тычками и прочими знаками приятельского внимания. До сих пор подобное было нормой внутри подразделений (пусть ситуация и стала гораздо лучше после героической обороны), но сейчас все радовались как одно целое. Дракон усмехнулся: да, мало кто хотел считать себя частью одной армии с дикими неумытыми кентаврами (даже кентавры соседнего племени, очевидно менее неумытые), но вот с гордыми летунами-грифонами — это другое дело, теперь мы тут все однозначно братья-соратники… Правда, ему показалось, что народа как-то маловато. Он даже забеспокоился: а ну как пока он там летал, его силы претерпели внезапный удар врага? Поэтому первым делом он велел грифонам собраться в одном месте и ждать, а сам принялся искать Торда. Торд ему с ходу не понравился. Он был дико злой и будто что-то замалчивал. Это опять напрягало. Торд умел умалчивать так, что по нему и догадаться нельзя было, что эта лысая башка что-то недоговорила, но сейчас он будто напрашивался на выяснение, настолько очевидно и утрированно переводя темы с собственного показного беспокойства на текущие дела, что Торель растерялся. Решил пока не выспрашивать: если что-то действительно важное — сам расскажет. Торд пояснил, что толпа здесь собралась такая огромная, что распределение воды превратилось в повод для стычек, так что он отослал часть войск на новое становище, рядом с рекой неподалёку. В основном кентавров, так что если разведка заметит приближение врага, назад их можно будет отозвать быстро. Плюс ещё пару десятков кирапольцев, которые умели обращаться с сетями — разнообразить рацион свежей рыбой тоже лишним не будет. Торель согласился с таким решением, и велел теперь разбираться с новым пополнением, собирать из грифонов летучие отряды и отряжать их в посыльные. Языковой барьер было решено пока что преодолевать с помощью мага-телепата. Хотели припахать и энциклопедиста Верье, но тот проявил удивительно мало энтузиазма, и отделался тем, что дал попользоваться своей магической брошкой, после чего вернулся писать какой-то очередной трактат. Малое количество переводчиков даже в каком-то смысле было неплохим фактором: грифоны за свою историю выработали широчайший арсенал сквернословия в постоянных попытках задеть гордость друг друга и спровоцировать на агрессию, и с каждым новым ругательством старые переходили в повседневный лексикон, теряя в экспрессивности. Но незнакомые с этой особенностью языка могли очень настороженно отнестись, например, к многочисленным оскорблениям предков, которые среди самих грифонов могли и сойти за обыденное прощание… Дело спорилось со скрипом, поскольку грифоны, например, с огромным подозрением отнеслись к идее распределения рационов. Торель даже разрешил им самим охотиться, потому что на вдалбливание идеи о том, что кормящий совершенно не обязательно собирается тебя трахнуть, могло занять какое-то время. А ещё любопытная молодёжь перевернула с ног на голову весь лагерь, суя свои клювы в каждый шатёр и роясь в пожитках местных обитателей, что привело к неизбежным конфликтам. Кому-то показалось, что двуногие чем-то их обидели, кому-то из двуногих показалось, что грифоны на них наезжают (и ладно бы лишь показалось), так что вместо того, чтобы расслабиться и провести время с гаремом, и Торель, и Изора были вынуждены орать благим матом на новых подчинённых, на ходу изобретая свежую, с пылу с жару обсценную лексику. Сильно помог в этом деле Бычара, который не тратился на крики и попытки жестикуляции, а просто велел своим пташкам наглядно бить морды, когда летуны делают что-то не то. Грифоны, понятно, не оценили подобного подхода, и вскоре устроили импровизированный ринг, меряясь силушкой с «воспитателями», но Бычара знал, кого выставить, чтобы наверняка не потерять лицо. Постепенно всё больше грифонов стекались посмотреть на это зрелище и всё глубже проникались уважением к двуногим. К вечеру Торель позволил себе расслабиться. Темнота действовала на птицекошек усыпляюще, а власть двуногих над огнём делала летунов удивительно смирными в свете ночных костров. К тому же, пополнения с юга затянули песни (а кое-где даже пляски устроили), что не только поднимало дух, но и, похоже, очень нравилось грифонам. Те быстро подхватывали мотивы и сами чирикали только-что услышанные песни на несколько голосов. Двуногим это нравилось, и напряженность постепенно отступала. Дракон даже велел Торду не объявлять отбой и позволить израсходовать больше топлива для костров, чем обычно. А его дожидались девочки…