Сердце Грегори

Your love is like no other I want when we're together I'll love to be forever You make me feel stronger Archive - You make me feel

(2017 год) Вчера они снова ссорились. В запале Грегори — уже прижимая ладонь к груди — бросил: — Выбирал бы кого-то помоложе и со здоровым сердцем! Эд отвернулся тогда, ничего не ответив, и мгновение спустя Грегори обнял его со спины, уверяя, что ничего такого не имел в виду. И Эд понимал, что так оно и есть, но всё равно становилось нестерпимо больно. Разве он что-то выбирал? Нет, влюбился, как мальчишка шестнадцати лет. В человека, который в первый же рабочий день орал на него, не стесняясь в выражениях. И, как бы это ни было странно, но Эд “поплыл” уже в тот момент, уже из-за этого. А потом были чёртовы пять лет. Каждый день тысячу раз разрушал его и создавал заново, каждый день впечатывал образ Грегори глубже и глубже, пока не стало казаться, что он сам и течёт по венам вместо крови. И всё это было болезненно, да что там, всё это было совершенно невыносимо, но то ли Эд стал мазохистом, то ли ревниво оберегал единственное выпавшее на его долю сильное чувство, но он не отказался бы ни от одного из этих грёбанных дней, когда чудилось, что любовь разорвёт его на кровавые ошмётки. И вроде бы всё изменилось, вошло в мирное русло, переродилось, но почти неделю они не могли обойтись без ссор и ругани. Причина была той же, что и всегда. Той самой, которая всегда вызывала у Грегори отнюдь не адекватную реакцию. Его здоровье. Кардиолог предложил операцию. Нет, не совсем так. Он настоятельно рекомендовал. А лично Эду сказал, что без хирургического вмешательства Грегори не протянет и шести месяцев. Теперь же Грегори всё ещё возмущённо говорил ему: — Какие гарантии, что я перенесу это? Я не хочу оставить тебя вдовцом. И Эд молчал, потому что единственный ответ, который приходил ему в голову был: “И если ты не согласишься, я овдовею через полгода”. Но так нельзя было сказать. И в груди ворочалась глухая хищная боль, о которой он будто бы успел позабыть за последние годы. — Мы ещё не женаты. Ты не можешь сделать меня вдовцом, — наконец сочинил он подходящую фразу. — Да что с тобой, мне не так уж и плохо, — сказал Грегори после недолгого молчания. Но выглядел он ужасно, и Эд всё-таки выскользнул из его рук — только чтобы найти в аптечке таблетки. Он надеялся уговорить Грегори, но с каждым днём любой разговор становился всё сложнее и сложнее. — А ещё я хотел обсудить с тобой, — осмелился он, пока Грегори запивал таблетки водой, — поговорить с тобой о нашем браке… Тот отставил бокал на стол и посмотрел на Эда совершенно нечитаемым взглядом. — В каком смысле? И снова Эду пришлось на несколько мгновений взять паузу. Этакий тайм-аут, за время которого можно было унять нарастающую болезненную лавину внутри. А потом наконец он смог сказать — абсолютно спокойно: — Я думаю, нам пора узаконить отношения. Ты считаешь иначе? Грегори долго смотрел на него, и Эд буквально видел, как он складывает одно с другим, приходя к однозначному умозаключению. — Я считаю, — начал он, явно сдерживая раздражение, — что предложение такого рода не должно быть продиктовано операцией, которую я могу не пережить, — он всё же повысил голос. — Ты… чего именно ты хочешь достичь этим браком? — спросил он, шагнув ближе. — Ну, например, я хочу, чтобы мне перестали тыкать в больницах, что я не твой родственник, — возмутился Эд, тут же жалея о своих словах. Брак был для него, конечно, не удобной возможностью оказываться рядом с Грегори в самых тяжёлых обстоятельствах — он научился добиваться подобного и без того. Брак означал, что Грегори действительно не собирается покидать его. Ещё одна маленькая ниточка, которая подтвердит то, что он прекрасно знал, но во что иногда всё ещё не мог поверить. Если бы можно было высказать это так, как есть… Однако разве получилось бы бросить Грегори в лицо: “Я боюсь, что ты меня оставишь”? Грегори шумно выдохнул, что чаще всего говорило — он вышел из себя и пытается сохранить хотя бы остатки благоразумия. — Знаешь что, — он подхватил пиджак, брошенный на диван всего полчаса назад, и тяжело взглянул на Эда. — Я больше не хочу этого слышать. Никогда. Я не стану приносить клятвы и слушать твои — только потому, что в больницах тебе удобнее быть моим “родственником”. И он резко вышел из комнаты, хлопнув входной дверью. Эд знал, Грегори не уйдёт далеко, а будет бродить около дома, пока прохладный осенний воздух его не успокоит. Эд хотел бы броситься следом, но удержал себя. Ему нечего было сказать, если только не вывалить на Грегори всё то, что он так долго старался не выпускать изнутри. Он вытащил из аптечки другой флакон — на этот раз для себя — и налил ещё стакан воды. Нужно было успокоиться, нужно было найти хоть какой-то способ... Пока что он только раз за разом натыкался на стену агрессивного непонимания. И — что самое страшное — он точно знал, Грегори так упрямится вовсе не потому, что у него дурной характер. Каждый день его здоровье ухудшалось. Отдавал он себе в этом отчёт или нет, но его настроение напрямую зависело от физического состояния. Нужно было приготовить обед, потому что Грегори только недавно вернулся со сложных переговоров, на которых был, к сожалению, один. Он наверняка проголодался, наверняка хотел поделиться своими успехами или не совсем успехами. И Эд, конечно, занялся привычными делами, которые успокаивали и его самого. Когда Грегори вернулся, Эд постарался не напоминать ему ни об одном вопросе, ни о другом. И хоть приходилось отводить взгляд, чтобы Грегори не прочёл в глазах тёмную пустоту отчаяния, всё равно можно было верить — это пройдёт, как проходили все прежние проблемы. После обеда Грегори всё-таки поймал его в объятия, и некоторое время они стояли молча. В такие моменты Эд особенно ярко понимал, что какой бы тяжёлой ни была эта любовь, он ни за что от неё не откажется, никогда. Он скорее умрёт, чем попробует найти другие — более простые, более “счастливые” отношения. Нужно было наконец-то позвонить Алексу. Грегори обещал сделать это сам, но Эд знал — он никогда не сообщает сыну о таких вещах. Если только Эд не стоит рядом, вслушиваясь в каждое слово. — Тебе бы отдохнуть, — напомнил Эд позже, целуя Грегори. — Я скоро поднимусь к тебе. Прими душ? — Ладно, — Грегори уже пришёл в себя после их напряжённого обсуждения ранее и теперь — как это бывало всегда — чувствовал себя виноватым. Это было не трудно понять по тому, как запросто он согласился, тогда как обычно упоминание об отдыхе неизменно вызывало лёгкую усмешку. Проводив его взглядом, Эд взялся за мобильный и набрал врезавшийся в память, как и номер Грегори, телефон Алекса. Тот ответил не сразу, но голос у него уже был встревоженным, и Эд мимолётно задумался, не слишком ли часто звонит исключительно с дурными новостями. — Привет, у вас всё в порядке? — сходу начал Алекс. — Не совсем, — ответил он, пока не зная, как объяснить. — Грегори… — Что он? — спросил Алекс, когда молчание затянулось. — Эд, что случилось? — Ему предлагают операцию на сердце, — всё-таки выложил без всякой подготовки Эд, но было уже невозможно искать какие-то деликатные варианты. — И он не соглашается, конечно. — Что будет, если он откажется? — Алекс довольно хорошо знал своего отца и, естественно, предположил худший вариант. — Мне правда нужно произнести вслух? — Эд не был готов повторять это даже в мыслях. Слова врача — пусть сказанные так спокойно, так вкрадчиво — стали для него тогда громом среди ясного неба. И он до сих пор старался не проговаривать даже про себя — “полгода”. В трубке наступила тяжёлая тишина, а потом Алекс глухо спросил: — Сколько ему дают, если операции не будет? — Шесть месяцев, — грудь словно сковало цепью. Эд постарался дышать размеренно и глубоко, но боль не унималась и, возможно, была мало связана с физическим самочувствием. — Мы обязаны уговорить его, — сказал Алекс после продолжительной паузы. — Это безумие, я не могу… — он оборвал себя и снова затих. — Ты можешь прислать конкретные данные? Какой диагноз, какая операция. Я должен подготовиться, прежде чем говорить с ним. — Да, конечно, — Эд словно проснулся. — Завтра же всё будет у тебя. Сегодня он вряд ли… Он не слишком горит желанием что-то тебе сообщать. Он собирался позвонить неделю назад. — Потрясающе, — раздражённо отозвался Алекс, но, видимо, сдержал другие, замершие на языке слова. — В общем, я жду завтра. И… я постараюсь его убедить, Эд. Я не допущу, чтобы он отказался. — Ты сможешь приехать? — просить Алекса об этом казалось неправильным. У него была своя жизнь, и вырваться из круговерти обычных дел и обязательств ему было совсем не так уж легко. Но Эд отчаянно нуждался хоть в ком-то, кто встал бы на его сторону. — Без проблем, — не раздумывая ответил Алекс. — Мы закончим дела и будем у вас как можно скорее. — Спасибо. — Брось, — невесело усмехнулся Алекс. — И постарайся не накручивать себя. Мы справлялись раньше, справимся и сейчас, — и он отключился. Некоторое время Эд рассматривал мобильный в ладони, отчего-то вспоминая, как тщательно — пару месяцев так точно — подбирал телефон для Грегори к позапрошлому Рождеству. А потом вдруг тот оказался в больнице, и в последний момент стало совершенно невозможно сдержать себя, так что модель для пожилых показалась куда удобнее столь трепетно отобранной современной… Какое странное то было Рождество, как больно было на самом деле из-за того, что все планы перевернулись разом. Эд довольно долго неосознанно обижался на Алекса. За то, что он внезапно приехал, за то, что буквально похитил Грегори у него из-под носа. За то, в конце концов, что лишил возможности забрать Грегори к себе и успокоить в домашнем тепле… Алекс свалился, как снег на голову, и начал обустраивать всё сам. И на тот момент Эду показалось, что он теряет немногое, чего успел добиться за пять лет. Лишь позже стало ясно, что Алекс подтолкнул их друг к другу сильнее, чем вся осторожная забота, все дружеские разговоры, всё, что выстраивал Эд столь старательно. Но от обиды избавиться оказалось непросто. Эд убрал мобильник в карман и поднялся. В ванной ещё шумела вода, и потому можно было позволить себе хоть немного не пытаться выглядеть счастливым. Не то чтобы он не был счастлив с Грегори, но совершенно точно он не мог быть счастлив сейчас — зная, что каждый день приближает невидимую границу, отделяющую его от чёрной пустоты, которая наверняка выжрет дотла, стоит только… Отогнав эти мысли, Эд включил телевизор. Он уже давно выбрал милую комедию из тех, что так нравились Грегори, и сегодня было самое время её посмотреть. — Ты пойдёшь в душ? — Грегори вернулся в комнату в одном полотенце, как делал это всегда. — Нет, — качнул Эд головой. После душа Грегори был посвежевшим и уже почти не выглядел болезненно. Хотелось тут же заключить его в объятия. — Иди ко мне. Грегори улыбнулся уголками губ и подошёл к кровати, где сразу же опустился рядом с ним. — Ты не дал мне надеть бельё, — и он мягко поцеловал Эда, коснувшись его груди. — Очень переживаешь из-за этого? — Эд усмехнулся и скользнул ладонью под полотенце. — Кажется, нет. Грегори улыбнулся ему в губы, подаваясь к его руке, к нему, углубляя поцелуй и прижимаясь всем телом. Эд никогда бы не предположил бы — в тот период своей болезненной и отвратительно жестокой влюблённости — что Грегори сможет ему ответить, а главное — что он будет отвечать так. И всякий раз, когда он обнаруживал эту живую готовность, возбуждение, желание и нежность, влюблялся снова, глубже, сильнее, ярче прежнего. А потому сейчас не мог отказать себе в удовольствии и не приласкать Грегори так, как всегда мечтал и продолжал мечтать, даже когда получил на это как будто бы полное право. Его пальцы сомкнулись вокруг члена и мягко прошлись к головке, чтобы затем так же медленно и дразняще двинуться вниз. Грегори не сопротивлялся, напротив, толкнулся бёдрами, не разрывая поцелуя, и в этих действиях уже не было ни чувства вины, ни раскаяния, которые вели его прежде. В постели Грегори всегда отдавался совершенно искренне, и хотя он так и не признался — ни разу за те два года, что они прожили вместе, Эд почти не сомневался, что Грегори любит его. Может быть, как-нибудь по-своему определяя это, называя иным словом, да и чёрт с ним. Он знал, чего прямо сейчас Грегори хочется больше всего, но тогда с фильмом пришлось бы подождать. Некоторое время он боролся с этим чувством, находя новое удовольствие в том, чтобы самому балансировать на грани между “теперь” и “чуть позже”, а затем всё-таки потянулся к флакону с маслом, который с некоторых пор всегда жил между подушек. Грегори увлечённо целовал его и потому, когда уже смазанные маслом пальцы скользнули между ягодиц, от неожиданности выгнулся в его руках, сбивчиво дыша. Эд никогда прежде не встречал ни одного человека, который бы так искренне жаждал подобного проникновения. И никто прежде не позволял ему так обращаться с собой. Хотя, наверное, “обращаться с собой” звучало как-то неправильно. Впрочем, размышлять уж точно не было времени. Эд сильно толкнулся пальцами, улыбнувшись тому, как мягко простонал на это Грегори. — Я готов… я хотел тебя весь день… — выдохнул тот ему в волосы в конце концов. — Знаю, — и Эд действительно знал. Как знал и то, что Грегори чуть заметно покраснеет, понимая, что Эд дразнил его намеренно. И наконец он повалил Грегори на подушки и расстегнул домашние джинсы. — Я тоже думал о тебе с самого утра… — и по тому, как сбилось дыхание Грегори, легко было почувствовать, что он замер, ожидая толчка. Эд старался сдерживаться и быть сегодня даже мягче, чем обычно. Он двигался медленно, вслушиваясь в дыхание, едва ли не считая пульс, прикасаясь губами к бьющейся артерии на шее. Во всём этом было столь мало от секса, что Эд никогда даже мысленно не мог назвать то, что происходит между ними, именно так. Нет, это было что-то другое. И то, как Грегори принимал его, как отдавался ему, с какой трепетной нежностью выдыхал его имя… Разве не было это всё лучшим признанием, чем любые слова?.. В конце концов Грегори выгнулся под ним, кончая, сжимая пальцами его спину и пряча лицо у него на груди. Жаркое дыхание опаляло кожу, и Эд некоторое время не чувствовал совсем ничего, кроме слишком яркого и явно не вмещающегося внутри счастья. Отступили все мысли, ушло всё, что тревожило. — Я должен взять тебя в мужья как честный человек, — попытался он в шутку затронуть тот вопрос, что не так давно слишком омрачил их жизнь. И тогда Грегори лишь жарко усмехнулся в ответ, но не отстранился. Его ладонь осторожно скользнула по спине. — Что, уже приготовил кольца? — немного хрипло и глухо спросил он, не поднимая взгляда. — Думал, мы выберем их вместе, — осторожно отозвался Эд. Грегори коснулся губами его плеча, а затем всё же посмотрел в глаза. — Ты правда думаешь, что это хорошая идея? — в его голосе звучало сомнение. — Я имею в виду… сейчас? — он явно не хотел упоминать больницу и операцию прямо. Эд сдержал рвущееся наружу: “Иначе может быть никогда”, совершенно неуместное, не помогающее в этом разговоре, заставил себя сделать два вдумчивых вдоха и выдоха, прежде чем нашёл другие слова: — Прости, что не попросил об этом раньше. И Грегори тут же смутился, отвёл глаза. — Я… — он хотел что-то ответить, но не смог подобрать подходящую фразу и замолчал. Даже в полумраке было заметно, что он чуть покраснел. — Я должен подумать, — сказал он в конце концов. Было невозможно понять, что это — победа или поражение, но Эд постарался не забивать себе голову. Их жизнь, изрядно приправленная болезнью, стала бы беспросветной, если бы он не научился вовремя отбрасывать мысли о неприятном в сторону, целиком и полностью погружаясь в моменты понимания и тёплой близости. — Я нашёл для тебя ещё один фильм, — сказал он, точно они и говорили именно о фильмах. — Думаю, тебе понравится. — Не знаю, где ты умудряешься их находить, — Грегори тоже явно был рад перевести тему. — Но давай посмотрим. Всё равно ещё рано ложиться. Эд кивнул, точно зная, что, как то бывало обычно, Грегори уснёт к концу фильма, успокоившись и согревшись в его руках. И это, наверное, было правильно. Именно о таком он мечтал все те пять лет, которые до сих пор ещё отзывались болью.