Молчание - золото

      Сегодня ветер был особенно холодный. Это Ник понял сразу, как только вышел на улицу в куртке, которую без неудобств носил уже два месяца. По телу прошла дрожь, и он, закрыв на секунду глаза и сжав кулаки, в мыслях твердил, что должен, должен, должен. Должен навестить её сегодня. И плевать, что органы будет выворачивать от боли, он обязан.       Лазарев грустно улыбнулся. Сегодня весь день особенный.       Ник дождался автобуса и, зайдя, бессмысленно уставился в окно, наблюдая за пролетающими мимо серыми домами, серыми деревьями, серыми людьми. Сегодня всё особенно серое. Полчаса пролетели незаметно, и, услышав, что его остановка — следующая, Лазарев начал осторожно проталкиваться сквозь толпу ворчащих пассажиров. А он улыбался. Потому что ещё хоть одна сотая процента негативных эмоций — и он просто сдохнет в ту же секунду. Потому что было невыносимо.       Парень вышел и с неприятным узнаванием осмотрел улицу. Сворачивая в паутину узких переулочков, Ник шёл по давно заученному наизусть пути. Шёл так медленно, словно ноги липли к земле. Он преодолел городскую черту и по привычке втянул носом пыльный воздух с примесью полыни. Тот самый пустырь, не меняющийся с годами. Блекло простиралась в стороны разъезженная дорога, окружённая спутанными сорняками.       Через пару минут он оказался на месте. Приоткрыл низенькую калитку, едва доходящую до талии, и снова оказался здесь. Как в прошлом году. Как последние десять лет его жизни. И ничего не изменилось. Так до чёртиков узнаваемо, до тошнотных судорог и подгибающихся коленей.       Несколько шагов по усыпанной гравием дорожке, и Ник останавливается. Чувствует, как внезапно острый воздух тяжело оседает в лёгких и мешает сделать чёртов вдох.        — Здравствуй, мама, — осыпающаяся пеплом улыбка надгробной плите.       Женщина с глади бездушного камня улыбается в ответ. Вечно застывшей на губах улыбкой. Лазарев хрипло говорит:        — Знаешь, у нас с отцом всё по-старому. А я, кстати, подтянул алгебру, мам, — продолжает улыбаться. — А эта осень такая непривычная. Фэш, мам, не поверишь… Кажется, влюбился. Или вроде того, не знаю. Помнишь, как мы с ним тогда поспорили, что ему девчонки не нужны? — сиплый смешок, подёрнутый корочкой воспоминаний. — А Захарра, по-моему, начинает оправляться. По-настоящему. А ещё я встретил Диану. Она бы тебе понравилась, я уверен. Тоже любит порядок.       Сглатывая, Ник тихо произнёс:        — И мне с годами всё больше тебя не хватает.       Мама, конечно, не отвечает. Но ему мерещится её голос в суетливом шепотке ветра.        — А моя мама любила шоколад.       Лазарев вздрогнул и медленно обернулся. И широкими глазами смотрел на Диану Фрезер, невозмутимо глядевшую на парня.       Он молчал.       На рой невысказанных слов девушка махнула рукой вправо. Ник проследил направление и остановил взор на двух плитах, находившихся в метрах пяти от них. Так вот, значит…       Лазарев сам не заметил, как в нос ударил запах чистоты и лаванды. Почувствовал, как дрожащее мягкое дыхание касалось шеи, щекотало. И неуверенно опустил руку на плечо Дианы и пытался унять шальное сердцебиение.       И вдруг так жжётся в груди, что в душе поёт до одурения майский октябрь. По плите скользнул нежданный луч солнца, и Нику кажется, что мама улыбается до боли ярко.       А Диана смотрит в тёплые карие глаза Ника и вспоминает, что мама любила шоколад.

***

      Нортон нервно постукивал костяшками пальцев по столу и выдохнул, прикрыв глаза. Он и не думал, что это зайдёт так далеко. Не думал, что это пустит корни в настоящем. И так надеялся освободиться от тяжкого груза, но понимал, что это будет преследовать его до самого конца жизни.       Огнев не любил рассуждать в темноте. Потому что все демоны выходят из укромных щелей, дождавшиеся своего часа, выгрызают плоть воспоминаниями. Нортон потерялся в руинах прошлого, пугающих и тёмных.       А Огнев не любил рассуждать в темноте. Хоть именно это ему сейчас и нужно.       Была ли в тех событиях его вина? В конце концов, каждый делает свой выбор. Мог ли Огнев на это повлиять? А должен ли был?       Чёрт возьми, конечно должен.       Сожженные мосты за спиной тянули едким дымом, и мужчина задыхался. Над ним словно повис Дамоклов меч, не покидающий уже шестнадцать лет. Шестнадцать лет. Шестнадцать лет туманных чувств, старых путов и вечного сомнения в завтрашнем дне.       Нортон потёр лоб ладонью. Огнев и не думал, что он помнит. Что захочет отомстить. Бездушно-жестоко, хладнокровно, как и всегда. Потому что Нортон сам бы поступил точно так же.       В голове, словно это было вчера, возникал тот самый пронизывающий дождь и чёрный зонт, который Огнев больше не брал в руки. Потому что от боли воспоминаний жгло в теле, как в чистом огне. И в висках хрустальным чистым звоном отражалось лишь одно имя:       «Нира…»

***

      Фэш гневно взглянул на Василису. Не-ет, эту пройдоху он не переспорит и в следующей жизни. Ну и чёрт с ним, со спором. Он скользил беспрестанно взглядом по кристальной улыбке, играющей отсветами разных чувств, тонул в мандариново-рыжих запутавшихся локонах.        — Ну, тогда мир? — из уст вылетел смешок, и Драгоций протянул руку Огневой, которая усмехнулась и шутливо пожала её.       Фэш случайно опёрся ногой о тканевую гладь чехла. Ах да. Сегодня он решил отнести гитару на починку…       В голове возникло сегодняшнее сонное утро, когда Драгоций открыл шкаф и, выдержав лавину выпавших вещей. И моргая, уставился на знакомый до кроваво-удушающего оцепенения инструмент. Он знал каждую его трогательно-родную неровность. Каждую шероховатость, приятно колющую подушечки пальцев, вызывая сумбурный ураган опалённых солнцем и кострами воспоминаний. Фэш медленно протянул руку в недра шкафа и бережно, будто с опаской вытащил гитару и как-то убито сел на стул. Положил инструмент на колени и почувствовал, как руки удобно и легко легли на нужные места, словно не было этих долгих непонятных лет.       Фэш, сгорая от стыда неизвестно перед кем, отрегулировал струны и смёл часть пыли, от чего она клочьями обвисла по краям. Подрагивающими пальцами парень коснулся струны. Та так же слабо полыхнула нечётким обрывком и разлетелась в тишине. Драгоций прикрыл глаза. Болезненно саднило где-то в груди, вспарывая болью прошлое. Так и виделись тёмные, как грозовая туча, глаза отца, немного ироничная улыбка, тёплые руки матери, её голос, пропитанный чем-то невероятно домашним, родным.       Драгоцию казалось, что внутри что-то оборвалось.       Поверхность гитары пугающе холодила руки, заставляя неметь ладони. Он сам не заметил, как прошла дождём звуков дрожь струн и, прикусив губу, вновь ощутил больно-больно привычное и непривычное покалывание на красных кончиках пальцев.       …Фэш за размышлениями и не заметил, как заинтересованно рассматривает Василиса спрятанный в чехол инструмент. А когда заметил, смущённо кашлянул и поспешил ненавязчиво прикрыть довольно-таки большой предмет. Но, конечно, неудачно.       А Огнева уже поняла. И с вдохновлённым блеском в глазах написала в уже таком тонком блокноте:       «Сыграй мне, пожалуйста».       Она и не спрашивала, играет ли он на гитаре, не спрашивала ни о чём — как всегда, слишком догадлива.       Но не во всём…       Парень непроизвольно вздохнул, чувствуя тягучее напряжение. Его раздирали противоречия: гитара была чем-то сокровенным, связью с тающим прошлым, последней нитью памяти о родителях. И под кожей разливалось пенящееся чувство — ему до потери кислорода хотелось сыграть… сыграть для Василисы…       Попытка отогнать эти мысли разбилась о скалы мечтаний. Фэш достал гитару, всё ещё неуверенно, и, сглотнув, бросил взгляд на девушку. Та подалась чуть вперёд.       Драгоций взял аккорд и почувствовал, как напряжение отступает само. Потому что стоило окунуться в хрустально-чистое море тех былых ощущений — и весь мир разбивался яркими контрастами, выбивал сдавленные выдохи, говорящие больше, чем слова. Да, чёрт возьми, он ходил по острейшему лезвию между ненавистью и обожанием.       Фэш вдохнул вдруг горячий воздух и провёл легко по тонким, едва видимым нитям, словно напрямую идущих к душе, к самым глубинам. Мелодия звёздными блесками рассыпалась подобно фейерверку. Мягкими переливами музыка завладевала обоими, лишая шанса пошевелиться. Парень запел — сильно и звонко. И это был тот момент, когда все маски опадают жухлой листвой, и человек становится таким, какой он есть, искренним до боли.       Драгоций, против воли прикрывая глаза, позволил пальцам летать самовольно, пронизывая искорками чего-то истинного и до неверия прекрасного. Казалось, весь мир исчез — среди полыхающих нот остались лишь он сам и Василиса, смотревшая в никуда, которая и сама будто светилась. Блески мелодии были лунно-тёплыми, нежными, грустными по-настоящему.       Огнева в тот момент и поняла, что выражает себя Фэш именно в музыке. Музыка — вот одно из отражений его мира. Слова, яркие и ласково бьющие, оседали осенним вкусом на языке. Ветренным и немного дождливым, очаровывающим ароматами. Это было нечто такое, что так просто не опишешь словами.       Драгоций замечал уже лишь только огненное солнце и ноющую боль под кожей. Последние всплески струн дрожали в струях душного воздуха комнаты. Сердце неистово билось на пике эмоций.       И едва Фэш понимал, что происходило в эти мгновения, когда Василиса открыла глаза, затуманенные наслаждением и мыслями… когда их взгляды пересеклись. И ему мерещилось, что всё тело сковали цепями — он не мог и пошевелиться, лишь нырял в глубину океаново-синих радужек. Огнева так же внимательно смотрела в его глаза. Драгоция пробила будто мелкая дрожь, непривычно сладкая. От такой перестаёшь чувствовать землю под ногами. Словно девятый вал. Фэш не знал, сколько времени прошло, сколько ещё пройдёт — ничего не знал. Но, ч-чёрт, ему это совершенно неважно.       Он пропустил момент, когда подался вперёд, ближе, как и Василиса. Они были близко.       Глаза в глаза, вдох в унисон и трясущиеся руки. Фэш мог увидеть бледные веснушки на её щеках, заалевший румянец, до безумия растерянный взор, в котором читалось и что-то невыразимое. Наверняка то же самое, что и у него сейчас. Мурашки бежали по холодно-горячей коже.       И парень, не совсем точно, быть может, но догадывался, что может произойти. Или нет, возможно. Но сейчас все мысли вылетали за задворки сознания. Драгоций бездумно приблизился ещё на неуловимо маленькое расстояние, девушка протянулась вперёд… и оба, с разожжёнными щеками, моргнув, внезапно отдалились друг от друга, сгорая от смущения.       Василиса с ещё более потерянным взглядом повернула голову в сторону, нервно сжимая рукав свитера. И отчаянно пыталась принять спокойный вид. Мысли носились непонятными клубками.       Фэш, поскрипывая зубами и сглатывая, был готов убить самого себя. Он неестественно быстро поднялся со стула и, неловко кашляя, пробормотал:        — Уже поздно, Захарра будет волноваться, я-я побежал, да… Н-не бойся, я закрою, — сбивчиво добавил, увидев, как Огнева порывается встать, чтобы проводить до дверей. И который раз уже происходит подобное?..       Когда парень оказался на улице спустя минуту, то не сдержал досадливого рыка. Он снова и снова сбегает.

***

      Им обоим ночью не спалось.