Апофеоз частиц

Через три дня заказ был передан, и Гейт в честь удачной сделки созвал в дом всех своих и устроил «гулянья». Мы с Биллом тоже должны были там присутствовать, хотя хотелось мне этого меньше всего. Стол ломился под бутылками алкоголя и дорогими закусками, а между важными гостями сидели худенькие красивые девушки, которые широко улыбались и старались всячески угодить. Сайфер не отставал, и после нескольких бокалов «Джек Дэниелс» он полностью раскрепостился и вовсю начал участвовать в громких несвязных спорах, сально шутить, а свободной рукой обнимать одну из красоток. Зрелище было не из приятных, и, вконец устав от запаха дыма, мерзкого смеха и душного спертого воздуха, я вышел из дома на улицу. От выпитого немного кружилась голова, и я присел на скамейку, которая стояла рядом с домом. В ушах все еще гремела музыка, и мне понадобилось немного времени, чтобы прийти в себя. На этот раз все проходило сложнее в эмоциональном плане, и меня невероятно напрягал Гейт, который всеми силами старался подлизаться к Биллу, отчего выглядел довольно жалко. Но ничего, завтра мы уедем в Сан-Франциско, и этому нелепому действию придет конец. Неожиданно где-то в стороне послышались тихие шаги, и я начал внимательно всматриваться в темноту ночной улицы, но все уже стихло. - Кто там? – спросил я, давая понять, что заметил, и смысла скрываться больше нет. Сначала прятавшийся человек замер, будто размышляя, выйти или, наоборот, убежать. Но вновь в глухой тишине улицы раздались шаги, и из-за поворота появляется силуэт худощавой девушки с ярко-рыжими волосами. - А, Венди, это ты, - выдохнул я. Хоть и дом Гейта находился совсем рядом, столкнуться с местными гопниками мне хотелось меньше всего. – Рад тебя видеть. Она ничего не ответила. Продолжала стоять, не двигаясь, смотря на меня стеклянными глазами. Мне показалось, что она похудела еще сильнее, и теперь джинсы почти висели на ней, а щеки впали, и лицо еще сильнее заострилось, приобрело неестественную форму. Я внимательно оглядел ее и поймал себя на мысли, что, скорее всего, ей опять плохо. У нее ломка, которая выворачивает ей кости и перекручивает мышцы. Спустя несколько долгих секунд Вэнди улыбнулась – ее губы изогнулись в кривой неказистой линии. - Диппер, - тихо обратилась ко мне она. – Прости, что побеспокоила… Я подбежал и остановился в метре от нее, не зная, что мне делать. Обняв себя худыми руками, Венди смотрела на меня затравленным взглядом, полным боли, и с каждым мгновением мне становилось все страшнее. Коснувшись ее острого плеча рукой, я почувствовал, как горит ее тело и сотрясается в хаотичной дрожи. Она дернулась, сбросив мою руку со своего плеча. И заговорила: быстро, непонятно, сумбурно. Каждое слово было наполнено будто скрытой мольбой, истеричным отчаяньем, хоть Венди всеми силами и старалась сохранять спокойствие, получалось у нее это не очень хорошо. - Я просто заболела… Понимаешь, заболела, а так все хорошо, не переживай, - рваным движением она откинула с лица прилипшую прядь. – Я хотела увидеться со своей подругой, но ничего не вышло… Диппер, они все отвернулись от меня. Все… Я осталась одна. И не знаю… Не знаю, что делать…Они не простят мне то, что я сделала. И теперь нужно уехать, уехать, как можно дальше… - Куда ты хочешь уехать? - В Чикаго конечно. Это же город возможностей. Город-мечта! Приеду, очищусь от всего дерьма и поступлю в колледж. Стану, например, дизайнером… Да, стану дизайнером. Буду создавать шедевры, и все захотят у меня их купить. Да-да, все. Все будет хорошо. Хорошо, - бормотала она. Ее голос дрожал, и порой я с трудом понимал сказанные ею слова. – Куплю себе квартиру, найду нормального парня и заживу. Робби еще вспомнит. Он вспомнит… Постепенно ее речь слилась в единый поток бреда. Она все говорила и говорила о том, как будет учиться в колледже, университете, сколько машин у нее будет, как она назовет своих детей, и в каком районе будет жить. Будто боясь остановиться, она придумывала, разворачивала свою сказку все больше и больше. Мне потребовались невероятные усилия, чтобы прервать ее, и тогда она разревелась. Усевшись на корточки, Венди уткнулась носом в свои острые колени и продолжала громко плакать, а я стоял и не знал, что могу сделать. Я присел рядом с ней и положил свою руку на ее горячую спину, чувствуя, как под тонкой тканью зеленой рубашки выпирают ее кости. - Диппер, пожалуйста, - успокоившись, произнесла она. – Помоги мне. - Чем я могу помочь? – растерянно спросил я. - Дай мне немного денег. Мои опасения подтвердились. - Пожалуйста, дай мне денег. Я хочу уехать из Деминга. Хочу забыть все, что было здесь, как страшный сон и начать все заново. В Чикаго. Я не знал, что ей ответить. У меня оставались еще сбережения, которые я мог ей отдать, но… Нельзя. Нельзя отдавать ей их. Венди не собиралась никуда уезжать, ей просто нужны деньги на новую дозу. Скорее всего, я не спасу, а толкну лишь ее сильнее вниз. Мне нельзя совершить ошибку, как в прошлый раз. - Не могу, - тихо прошептал я. - Что ты сказал? – переспросила она, будто не веря моему ответу. - Не могу. - Умоляю тебя, дай мне шанс на новую жизнь, - взмолилась Венди, и из ее глаз вновь потекли слезы. Она была абсолютно раздавлена. - У меня нет возможности помочь. Деньги закончились, – соврал я. - Отдал все, что у меня было. Помнишь, я рассказывал, что помогаю сестре? Она смотрела на меня непонимающим взглядом, будто не могла осознать смысл сказанных мною слов, а я держался. Держался из последних сил, чтобы не сорваться и не отдать все, что у меня было. Каждый день мы с Биллом встречали сотни таких людей, но, видимо, наиболее сильно чувствуешь и понимаешь ситуацию только тогда, когда этот зависимый, ранее чужой человек становится тебе ближе, и ты страдаешь так, как страдает он. Ощущаешь ту же, пробирающую до кончиков пальцев боль. А еще вину. Вину, пожирающую тебя изнутри. - Может, тогда возьмешь их у своего друга, - нерешительно сказала она, не поднимая на меня глаз, будто боясь увидеть мою реакцию. – У него точно есть деньги. - Что ты такое говоришь? – от изумления я с трудом подбирал слова. – Ты хочешь, чтобы я их своровал? - Пожалуйста, - прошептала Венди, и тут ее рука коснулась моего колена. – Я понимаю, что в нашем мире ничего не бывает бесплатно… Если хочешь, то могу провести с тобой ночь. Как плату за то, что тебе придется сделать. Я вскочил на ноги, тем самым скинув ее руку со своего колена, и отшатнулся. - Блять, Венди, что ты несешь?! Она ничего не ответила, а лишь поднялась следом за мной и стыдливо прикусила губу. - Я не буду ничего брать у Билла, и вообще, мне ничего от тебя не нужно… Ты сама этого не хочешь. В тебе говорит наркота. Она хочет, чтобы ты купила еще. Она хочет, чтобы ты продолжала такую жизнь и отдавалась за дозу. Из раза в раз. - Почему ты так говоришь? - Что? – не понял я. - Говоришь, что это плохо, отговариваешь и всем видом пытаешься дать понять, насколько плох мой образ жизни… Но ведь ты сам и продаешь. Снабжаешь таких, как я. Венди резанула по больному, будто почувствовав, что меня гложет. Надавила на кровоточащую рану. - Если ты против, то почему продолжаешь этим заниматься? - Так сложились обстоятельства. - Какая чудесная ложь, - усмехнулась она. – Отличная отговорка, чтобы скрыть правду. - Что ты имеешь в виду? – начал злиться я. - Дело же в твоем дружке, я права? Которого зовут, вроде, Билл. Так и знала, что вы пара. - Мы не пара, - холодно ответил я. Откуда она узнала. - Не нужно отпираться, малыш. Да и вообще, я понимаю тебя. Когда любишь, то готов на многое. Готов перекроить всего себя, пойти на все, только бы быть с любимым рядом. Поверь, Диппер, я знаю, о чем говорю. Венди отвернулась от меня, будто поняв, что говорить со мной бесполезно. А я все смотрел на ее спину, растрепанные рыжие волосы и худые ноги, которые с трудом держали ее нескладное от излишней худобы тело. Сердце разрывалось, и я понимал, что другого выбора у меня нет. - Хорошо, я дам тебе деньги, но при одном условии. - Каком? – оживилась она. - Ты уедешь. Уедешь отсюда навсегда и действительно поступишь в колледж, - выговорил я. – Начнешь новую жизнь, как и обещала. А еще завяжешь совсем. Навсегда. - Обещаю. - Поклянись, что не соврешь, - зашипел я, сжимая кулаки. – С утра сядешь на автобус и умчишься из этого ада. Я не могу… Не могу позволить тебе сгнить здесь. И еще кое-что. - Что? - Дашь мне номер, чтобы я мог связываться с тобой. Я буду звонить тебе, контролировать, и мне бы очень хотелось, чтобы ты пошла в реабилитационный центр. Самой тебе не справиться. Я еще долго говорил, убеждая ее и себя самого. Венди внимательно слушала, кивая, повторяя за мной мои же слова. Раз за разом обещала, что все сделает, как я велел. Впервые за весь вечер на ее лице появилась искренняя улыбка. Я сказал, что по приходу домой вышлю ей номера бесплатных реабилитационных центров и помогу ей в них устроиться. Все вокруг твердили, в том числе и Билл, что таких людей не спасти, зависимость возьмет вверх, и все будет напрасно. Но ведь надежда на спасение есть всегда, главное – помочь, подтолкнуть человека. Известно много примеров, когда люди, опустившиеся до самых низов, возвращались к жизни, находили новый смысл и становились счастливыми. И пусть все звучало, как сказка, некое чудо, которое сваливается на героев только в слащавых голливудских фильмах, оно было и в нашей жизни. И главный источник чуда – надежда и вера в человека. Если поддерживать, помогать и не отпускать, то все получится. Он все сможет преодолеть. И я верил. Верил, что у нее все получится. - Диппер, спасибо тебе, - сказала Венди напоследок и крепко стиснула меня в объятиях. – Спасибо, что подарил мне шанс на спасение. Обняв ее в ответ, я чувствовал, как быстро бьется ее сердце. Насколько же сильно хочет жить человеческое тело. Организм старается побороть все недуги, чтобы не умереть. Продолжать жить. Бороться. Даже в моменты, когда, казалось, ты полностью опустился и смирился с неизбежным, оно продолжает двигаться вперед, не сдается. Жить наперекор всему. Ломая преграды и заслоны. Ты сможешь. Ты обязательно все сможешь. Я до последнего верил в лучшее. Как маленький мальчик, верящий в чудеса, я ухватился за шанс, за маленькую надежду на то, что все может закончиться благополучно. Венди писала мне несколько раз и в подробностях рассказывала о том, как она едет от штата к штату и уже не может дождаться, когда, наконец, доберется до Чикаго. И я отвечал ей. Писал о том, как я рад, просил рассказать подробности, и на душе становилось теплее. Я помог ей. Я спас ее. Она скоро доберется, и все будет хорошо. Чуть позже я скинул ей адреса реабилитационных центров для наркоманов, и она опять благодарила. Говорила, что безумно благодарна мне за помощь. А потом… А потом все закончилось. Я ничего не рассказал Биллу. Он сам понял, когда нашел меня в нашем общем номере в Сан-Франциско. Мы прибыли сюда пару дней назад, и большую часть времени Сайфер бегал по делам, стараясь как можно быстрее сбагрить товар. Он обычно брал меня с собой, но сегодня нужно было остаться в номере. - Что случилось? – спросил Сайфер, переступая через порог номера. Я не обернулся к нему. Внутри все жгло, болело и разрывало. Я не мог подобрать слова, чтобы объяснить, сказать. Тело содрогалось в рыданиях, и до его прихода я уже пережил одну истерику, но теперь все накатывало снова. Я никогда так часто не плакал, но в последнее время нервы были просто ни к черту. Я был виноват во всем. В каждой смерти. Они умерли из-за наших действий, из-за меня… Я разрушил их жизнь. - С той девчонкой что-то случилось? - Ее больше нет. Я узнал это, позвонив Венди сегодня, и вместо нее мне ответила ее подруга. Венди нашли в том самом заброшенном доме, где она умерла от передоза. Билл присел рядом со мной на кровать и силой заставил меня повернуться к нему лицом. Его горячие руки больно сжимали мои плечи. - Неужели ты ожидал другого развития событий? - Я не знаю, не знаю… - всхлипнул я, вытирая слезы тыльной стороной ладони. Мне было стыдно, что я плачу, что в очередной раз демонстрирую свою слабость, но остановиться было так невыносимо трудно. – Но я пытался всеми силами предотвратить это… Ни черта не вышло. Она мне врала, что уехала. Врала, а я верил. Точнее, хотел верить. - Сосенка, я говорил тебе, что она не жилец. Такие обычно долго не живут, поверь мне, - спокойно сказал Сайфер, всматриваясь в меня. Его взгляд прожигал меня насквозь. – Столько всего случилось, а ты продолжаешь верить в сказки. Все так и было. Да, он был чертовски прав, и мне нечего было сказать ему в ответ. - Ты должен принять тот факт, что люди умирают. Все мы когда-нибудь покинем этот мир. - Я знаю и понимаю, но мне не хочется быть к этому причастным. Пасифика, Гидеон, теперь Венди… Мы виноваты в том, что с ними случилось. Если бы я не дал Венди и Пасифике деньги, если бы удержал тебя от авантюры с Гидеоном, с ними бы все было нормально. Из раза в раз я старался делать только хорошее, но каждый раз становилось только хуже. Я не помогал им, я разрушал их, стирал из этой жизни, как ненужный фильм на видеокассете. У меня не было права вторгаться в их жизнь. - Нет, Сосенка, это не так, - ответил Билл. – Ты не виноват, и я тоже. В их «уничтожении» виновато исключительно общество, устройство всего, что нас окружает, и, конечно же, семья. Они были лишними людьми, не вписывались в общий порядок, и за это поплатились. - Нельзя перекладывать ответственность на некие абстрактные вещи. - Абстрактные вещи, - усмехнулся Сайфер. – Не такие уж они и абстрактные. Ты видел, кто были их родители, и в какой среде они росли? Я нет, но могу поспорить, что там все было далеко не гладко. Только в здоровых любящих семьях вырастают нормальные люди. - Почти всю жизнь меня избивал пьяный отец, а мать умерла, когда я только закончил начальную школу. Но тем не менее я… - Что «ты»? – прервал меня он, хитро улыбаясь. – Вырос здоровым, нормальным, социализированным человеком, который способен удачно устроиться в жизни? Осознание пробило меня, будто сквозь толстую стену воды, и теперь она с гремящим шумом заливалась вовнутрь. Ледяная, ледяная вода. - Ты не дурак, Сосенка. Далеко не дурак, но ты «лишний». И я тоже «лишний». Мы не можем жить так, как остальные люди, и теперь вынуждены вертеться, выживать среди маргиналов и лишь со стороны наблюдать, как сосед Боб вместе со своими детьми и женой Сарой устраивает барбекю. Мы никогда не пойдем ранним воскресным утром в церковь, потому что Бог давно закрыл перед нами свои двери. - Что ты несешь?! – не выдержал я и резким движением сбросил со своих плеч его руки. - Я говорю то, что ты, сам того не зная, стремишься к деструкции. Ты рос в больной, уродливой во всех смыслах семье и впитывал это с молоком матери. Тебе никогда не стать нормальным. - Но тогда что можно сказать о тебе? Помню твою семью, просто верх примера для подражания. Прям те самые Боб и Сара, которые устраивают барбекю и ходят в церковь по воскресеньям. - Они мне не родные, - спокойно ответил Билл. – Я рос фостеровских семьях, всего их было три. А то что было со мной до восьми лет… Проще говоря, я выбрался из ада. Даже врагу не пожелаю того, что со мной было. На миг его выражение лица изменилось, а в глазах промелькнул страх. По нему было видно, что он всеми силами прятал свои воспоминания глубоко в себе. - Мои родные родители ненавидели меня и всеми силами хотели стереть меня из своей жизни, но я выжил им назло. - Почему они с тобой так поступили? - меня поразило откровение Билла. - Ответ прост – алкоголь. Алкоголь и еще, пожалуй, природная жестокость, такой извращенный садизм по отношению к тем, кто слабее тебя, - проговорил он, с трудом произнося полные горечи слова. – Возможно, другие бы давно сломались и умерли. Как мой, брат, например. Он не смог продержаться еще пару месяцев, а я выжил. Потому что я сильнее, умнее и смекалистей. Миром правят сильные, и, поверь мне, тому, кто пережил все на своей собственной шкуре, этих сильных людей невероятно сложно уничтожить. Тогда я уже понял, что имею право распоряжаться жизнью других. Ну, правда, что я должен миру, который подарил мне настолько искалеченное детство? Ничего. Я ебал их Богов и строил свою философию жизни. Уже позже, в юношеские годы, я прочитал о том, что все люди предельно эгоистичны и стремятся лишь к тому, чтобы сделать свое существование комфортным, в том числе и за счет себе подобных. И тогда я начал действовать, потому что понимал, что хочу жить так, как мне хочется, а не думать о какой-то придуманной кем-то морали. Превыше всего – право сильного. И пойми, ты бы не смог спасти тех ребят, потому что они были слабы, и их падение было лишь вопросом времени. Наилучший способ помочь ближнему – это дать ему возможность достигнуть крайности. Ты дал им ее, и они не смогли, а, значит, это не твоя вина. Я слушал его и понимал, что он прав. Билл был безумно прав в своей жестокости, но, даже осознавая это, я не мог оправдать наши поступки. - Я и ты не Боги, чтобы вершить чужие судьбы. - А я разве говорил что-то о Богах? Нет, Сосенка, мы просто пытаемся выжить и по причине того, что мы сильнее, прогрызаем путь себе в жизни более успешно, чем другие. Но знаешь, это всего лишь жизнь, - вдруг мягче произнес он, отводя взгляд. – Никто не знает, что будет потом. Наверное, вечность? Бесконечная пустота вселенной с ее миллиардами звезд и галактиками. Сильные, слабые – всего лишь условности мира, где мы живем. В эфире вечности может все быть иначе. Я его почти не слушал и лишь чувствовал, как жгучие слезы стекают по щекам. - Знаешь, есть один стих, - тихо добавил Билл. – Нашел в каком-то сборнике европейской поэзии. И он настолько сильно запал мне в душу, что я его выучил. Зазубрил и сделал своим манифестом по жизни. И теперь мне никогда не бывает страшно. Сделав небольшую паузу, он начал воспроизводить из памяти строки. - Только пепел знает, что значит сгореть дотла. Но я тоже скажу, близоруко взглянув вперед: не все уносимо ветром, не все метла, широко забирая по двору, подберет. Его слова эхом разносились по комнате. Где-то скрипнула половица и послышались громкие голоса, но все было не важно. Я был здесь. Я слушал его, стараясь окончательно успокоиться. - Мы останемся смятым окурком, плевком, в тени под скамьей, куда угол проникнуть лучу не даст. И слежимся в обнимку с грязью, считая дни, в перегной, в осадок, в культурный пласт. Теперь он начал говорить громче, более экспрессивно, отчеканивая каждое слово, наполняя его смыслом. - Замаравши совок, археолог разинет пасть отрыгнуть; но его открытие прогремит на весь мир, как зарытая в землю страсть, как обратная версия пирамид. "Падаль!" выдохнет он, обхватив живот, но окажется дальше от нас, чем земля от птиц, потому что падаль - свобода от клеток, свобода от целого: апофеоз частиц. Закончив, все стихло, и слышно было, только, как деревья скребут своими ветвями по тонкому стеклу. - После смерти человек становится единым с вечностью, он находит заветное избавление от всего, что его терзало при жизни. И, даже будучи гниющим мясом, пеплом или останками миллионной давности, этот человек находится выше всего. Он свободен и неприкасаем. Он и есть сама вечность. - То есть ты считаешь, что смерть – избавление от всего? Как рай? - Смерть – это всего лишь начало чего-то нового. Я не верю в Бога, рай и ад. Мне просто кажется, что, даже умирая, мы никогда не будем забыты. Мы становимся чем-то вечным и свободным. Мы – часть прошлого, настоящего и будущего мира. И, осознавая это, жить становится намного проще и легче. - Возможно, ты прав, - согласился я, окончательно стирая с глаз слезы. Стало легче. Намного легче. Билл пододвинулся ближе и аккуратно кончиками пальцев взял меня за подбородок. - Наревелся так, что все лицо покраснело, - усмехнулся он. - Понимаю, что не имею права тебя об этом просить, - с трудом проговорил я настолько волнующие меня слова. – Но, пожалуйста, не бросай меня, не оставляй одного… Мне все еще так страшно. Билл прервал мои слова, коснувшись своими губами моих губ. Руки забрались ко мне под футболку и стиснули в крепких объятиях. Его язык мягко прошелся по губе, и он углубил поцелуй, поглаживая меня по спине и прижимая к себе все ближе и ближе. Я чувствовал тепло его тела, и сердце билось, как сумасшедшее. Оно сходило с ума от тоски. Ему было плохо, но теперь оно окуталось теплом, и все стало лучше. Но в сказки верить я больше никогда не смогу.