Veritalogia

      Вполне себе человеческий у Рашидова вид: небритая щека, курчавые, как у чёрта, волосы на руках, крепко держащих руль. И эту рубашку в пижонскую полоску он где-то покупал, и этот седоватый висок ему кто-то стриг. И сынок вон есть: шуршит озабоченно бумажками на заднем сидении. Мышонок. Очками поблёскивает, губы кусает — работает. Или к семинару в институте своём готовится?       А ведь это дьявольски хитро: самый чёрный-чёрный маг выглядит предельно человечно! От Рашидова пахнет сладко, щедро, по-восточному: патокой, корицей, ещё какими-то специями. Он очень ловко выливает тесто на сковородку, и за его руками невозможно уследить: блины он переворачивает как карточный шулер — раз, и они уже золотятся обжаренной стороной. Клетчатый фартук с подпалиной на кармане сидит на Рашидове как влитой. И Рашидову всё идёт: и костюм haute couture, и фартук.       Если сунуться в Рашидовскую память — не нырнуть в самую её глубину, куда не пробиться, а так, принюхаться к тому, что испаряется с поверхности — то там тоже обнаружатся исключительно человеческие картинки: чья-то белозубая улыбка, солнечное утро, барханы мятых простыней. А ещё там очень много его сынка: вот симпатичный карапуз обнимает красный воздушный шарик и испуганно вздрагивает, когда тот лопается в его руках, но не плачет, а философски разглядывает сморщенные красные лоскутки. Или вот: шатко трогается с места на новеньком велосипеде. Иван Семёныч не даст мальчику упасть, ведь он же маг. Его сын не будет горько плакать, пропахав коленкой зернистый, как наждачка, асфальт. Папа подарит его телу нужный навык одной своей родительской улыбкой, и счастливый ребёнок помчится с восторгом по дачной улице, будто тысячу раз так уже делал. Много, очень много Артёма в папиной голове.       − Ты на меня так смотришь, будто у меня щупальца вместо рук должны быть, и есть я должен живых тараканов, а уж никак не блины, − весело прищурившись, поддел Романа Рашидов. — Что, запугал тебя Андрей? Чего он тебе наговорил про меня? Роман замедлился, но не выпустил из рук нож, которым крошил «правильный» форшмак, что сдуру сам пообещал Рашидову на ужин. Они даже специально заехали по пути в магазин за селёдкой и ржаным хлебом, где купили заодно Артёмушке мороженое — тот оказался сладкоежкой, как и Бергер.       Рыбу Роман ненавидел, но форшмак стойко ассоциировался у него с мамой и домашностью. Обещанный Рашидовым семейный ужин запустил цепную реакцию в подсознании и — voilà! — руки Романа воняют рыбой и ему очень хочется надеяться, что одежду селёдкой он не испачкал.       — Всё рассказывать? — Роман подобрался как перед прыжком. Ясно же, что до сих пор они с Рашидовым всерьёз ещё не говорили.       — Конечно, Рома! — душевнейшим тоном заверил его Рашидов. И взглянул так тепло, будто жениться обещал. — Я всё, абсолютно всё хочу о тебе знать.       Роман отодвинул порубленную почти в кашу селёдочную мякоть и, вздыхая, встал, чтобы вымыть руки. Он был очень благодарен в этот момент Радзинскому за то, что тот научил его готовить. Сейчас можно было держаться с Рашидовым наравне.       Вернувшись за стол, Роман подвинул к себе миску с варёными желтками, с видом бывалого алхимика отмерил нужное количество горчицы и твёрдой рукой выжал над миской половинку лимона. Лимонный сок отлично перебивал рыбный запах. Роман повеселел и принялся усердно растирать желтки в пасту.       — Андрей Константинович на вас просто помешан, — скупо сообщил он Рашидову. — Вы его очень впечатлили, являясь ему во сне, когда он был ребёнком. Он верит в вас как в бога: в ваше всемогущество, всесилие и всезнание. Только боится он вас ещё сильнее, чем любит. В его представлении вы безжалостны и очень опасны.       — Это какая-то ошибка. — Рашидов снял со сковородки последний блин и выключил газ. — Я, разумеется, знал об Андрее всегда и держал с ним связь, но все эти явления и сны — это его фантазии.       Роман взглянул на Рашидова с искренним удивлением.       — Хотите сказать, что я тоже фантазирую и ничего на самом деле не вижу?       — А что ты видишь? — разулыбался Рашидов, снимая фартук и вешая его на крючок.       Роман, застигнутый этим вопросом врасплох, мысленно заметался. Его сознательно разделённое меж двух миров внимание постоянно фиксировало знаки, образы, чужие воспоминания и мысли, но прямо сейчас он не мог ухватить ничего для убедительного примера. Мелькнула шальная мысль вынуть что-нибудь из Рашидова, но здравый смысл кашлянул в сторонке: мол, не надо так нарываться. Тогда мысль покладисто вильнула в сторону Артемия свет Ивановича.       — У вашего сына чёрный узел на сердце. На тонком плане. Я думаю, это его связь с вами. У меня тоже такой есть, − храбро заявил Роман.       − На тонком плане… − задумчиво протянул Рашидов, не сводя с Романа глаз. Он скрестил руки на груди и привалился бедром к буфету. — Что это за место такое — «тонкий план»? — насмешливо спросил он.       — Это не место, − уверенно ответил Роман. — Это суть человека, которую нельзя обычным взглядом разглядеть, как, например, нельзя разглядеть скелет без рентгена. Это энергетический паспорт человека. Технический паспорт. По которому здесь потом изготовили тело.       Рашидов выдохнул так обречённо и протяжно, как будто сдулся. Добрёл до стола, отодвинул себе стул, сел напротив Романа. Посмотрел ему в глаза этак сочувственно-пресочувственно и даже за руку взял, как безнадёжного пациента.       − Эк в тебя Викентий Сигизмундович-то пророс-просочился. Всё узелки у тебя теперь да ниточки. Но ты ведь понимаешь, надеюсь, что никаких узелков на самом деле нет? Что это просто способ Радзинского видеть суть вещей? Ты понимаешь, что он сам сочинил этот мир и язык соответствующих ему образов? И сила его воображения такова, что созданное его фантазией пространство существует теперь само по себе и туда Радзинский может пригласить кого угодно.       Роман замер, почти не дыша. Рука Рашидова замкнула их общий энергетический контур, и теперь Романа затягивало внутрь Рашидова как в чёрную дыру. На какое-то мгновение он совсем туда провалился и увидел что-то настолько подавляюще грандиозное, что мозг покорно признал себя дешёвым калькулятором и отключился, чтобы не позориться.       − Да, я понимаю, − бесстрастно, как робот, подтвердил Роман, усилием воли вытягивая себя обратно в реальность. — Но мы и здесь соглашаемся, что это вот стол, а там окно. Не вижу в этом ничего плохого.       − Плохо, когда человек начинает верить в стол и в окно, и начинает видеть сакральные смыслы во вторичном, в условном, в созданном человеческим мозгом для упрощения мыслительных операций и удобства телесного существования. Ты думаешь, от хорошей жизни наши братья маги сочиняли легенды о священных граалях и философских камнях? Или чернокнижники в самом деле с помощью рисования символов вроде пентаграммы призывали злых духов и продавали им свои души за земные блага?       − А что, нет? — весело оскалился Роман. Рашидов нравился ему всё больше и больше. — Я думал, вы меня научите всем этим штукам, а у вас даже серой не пахнет, − ухмыльнулся он.       Рашидов похлопал Романа по руке и отпустил её, отодвинулся от стола вместе со стулом.       − Рома, запомни главное: магия — это жизнь. Я буду повторять тебе это до тех пор, пока ты не поймёшь. Пятьсот лет назад я бы заставил тебя читать оккультные трактаты и чертить пентаграммы до тех пор, пока ты бы сам не понял, что всё это призывание духов и продажа душ − цирк, а философский камень — универсальный символ магической работы.       − Мы с Андреем Константиновичем чертили и призывали, − радостно сообщил Роман.       − Надеюсь, успешно? — поиронизировал Рашидов.       − На двести процентов! — заверил его Роман.       − Ну, ещё бы, − пробормотал Рашидов, − у Андрюши вера в его миф настолько безрассудна, что он силой мысли может материализовать кирпич и тебя этим кирпичом убить. Ладно, давай Артюху звать, а то он запросто уснёт без ужина, если уже не уснул. Останешься у нас ночевать?