Veritalogia

      Артём в кухне был, и в то же время не было его там. Гудел холодильник, иногда звякала посуда, шуршал листвой в чёрном провале открытой настежь форточки влажный ветер — младший Рашидов ничего этого не слышал: лишь чётко, как автомат, перелистывал страницы да стряхивал машинально крошки с футболки. Он не отрывал взгляда от книги ни пока шёл в кухню по коридору, ни когда наощупь подвинул себе стул и опустился на него как-то боком. Роман исподтишка наблюдал, как Артём одну за другой подтаскивает к себе гренки с форшмаком и с аппетитом их съедает. От этого бессознательного признания своих кулинарных талантов Роман умиротворялся и теплел сердцем. С каждым уверенным «хрум» Артём Рашидов виделся Роману всё более уютным, трогательным и славным парнем.       Конечно, Роман не мог не сравнивать его с Бергером, потому что — ну, похож же! Как отражение в зеркале похож! Но приходилось признать, что сходство это исключительно внешнее. Бергер, хоть и любил книги до трясучки, хоть и глотал их с неразборчивой голубиной жадностью, но болтать он любил гораздо, гораздо больше, чем читать. Невозможно было представить, чтобы, оказавшись вот так же в компании за столом, он не принялся бы трещать без умолку, утомлять слух окружающих своим звонким смехом, блестеть дикарски глазами и зубами, вертеться, махать руками и ахать.       − Можно взглянуть? — Старший Рашидов наклонился к Роману через стол и игриво, мизинцем указал на тот самый перстень, которым интересовался до этого Руднев.       Иван Семёнычу Роман отказать не смог. Вздыхая, скрутил с пальца печатку и вложил Рашидову в ладонь. Тот бережно подцепил перстень щепотью, повертел, поразглядывал.       − Символ сам сочинил?       − Сам.       − Ну и молодец, − улыбнулся Рашидов, возвращая печатку Роману. − Понимаешь ведь, что символ − это способ общения со вселенной. А говорить чужими словами − это актёрство, игра, а не настоящий разговор. Знаешь, чем чёрная магия отличается от белой? — весело прищурился он, вальяжно разваливаясь на стуле.       − Чем? — нахмурился Роман. Он с удивлением заметил, что Артём при этих словах моментально оторвался от чтения и уставился на отца, как на бога, что явился к нему с откровениями. И что ответа он ждёт с тем же напряжённым вниманием, что и сам Роман.       − Белая магия — она для тел, чёрная — для духа.       − Точно не наоборот? — ухмыльнулся Роман. Он оценил Рашидовскую склонность к эффектным ораторским приёмам.       − Ну, сам подумай: «белая» пентаграмма направлена вверх — она про отрицание природы и стремление освободиться от материи, покинуть этот мир, «чёрная» − направлена вниз, она символ духовной работы в физическом мире, она про низведение духа в материю, трансформацию её. Знание духовных законов бессмысленно, если его не применять к жизни. Вот поэтому настоящая магия — это жизнь.       Роман зачарованно вздохнул, переваривая эту сентенцию. Рашидов так резко опрокинул привычную ментальную конструкцию, что дыхание перехватило, как на гигантских качелях, которые ухнули с размаху в воздушную яму.       − Получается, что религия — это разновидность белой магии? — уточнил Роман.       − Именно, − охотно согласился Рашидов. — Религиозная практика воспитывает тело послушным духу, вынуждает его отречься от животной своей природы. Телесные инстинкты и потребности объявляются вне закона, потому что они заглушают голос духа и мешают ему «рулить» телом, добиваться своих целей в этом мире. В общем, это этап, когда решается вопрос, кто тут главный и чьи желания мы будем проживать. Когда с этим разобрались, только тогда наступает время действовать, производить сознательную работу в этом мире.       Роман пощипал лежавший перед ним на тарелке блин.       − Но ведь тела… они же всё равно проживают свою натальную карту. Даже если не владеют знанием и не управляют инстинктами.       − Мы говорим о магах, а не о людях, − решительно оборвал его рассуждения Рашидов. И сдержанно улыбнулся одними губами.       Артём после этих слов неожиданно потерял интерес к разговору. Он снова уткнулся в книгу и потянул новый тост с тарелки. Только в этот раз, откусив, он уставился на него, как лунатик, внезапно обнаруживший себя опустошающим холодильник.       − Это форшмак, − любезно пояснил Роман. — Национальное блюдо еврейской кухни.       − Н-неожиданно, − слегка запинаясь, пробормотал Артём.       − Ты про вкус?       − Про всё. — Артём смущённо нахмурился и заметался взглядом по странице, отыскивая слова, на которых остановился.       Роман помрачнел, не дождавшись от него продолжения.       − Я чего-то не знаю? — хмуро спросил он, всё ещё глядя на Рашидовского сынка.       Тот глянул растерянно на отца и вдруг решительно захлопнул книгу. Он впервые посмотрел на Романа в упор и посмотрел так устало и будто бы издалека, словно прожил долгую нелёгкую жизнь, а не школу вчера закончил. Роман завис, притянутый этим взглядом. Перед ним сидел родной, знакомый до последней реснички Бергер, но ни тепла, ни узнавания в его глазах не было. Роману хотелось нырнуть по ту сторону взгляда и вытянуть Кирилла из этого тела наружу, чтобы тот дерзил и смеялся. Но внутри Артёма была чужая история, которая не тянулась и не цеплялась, на встраивалась пазами в Романовы сюжеты.       — Герман не говорил что ты еврей, — скованно пояснил Артём.       — Герман? — недоверчиво переспросил Роман, припоминая утреннюю встречу в Думе, которая так лихо изменила его жизнь. — Розен?       Взгляд Артёма беспомощно метнулся к отцу и тот поспешил ответить, отвлекая Романово внимание на себя:       — Розен, Лев Евгеньевич — глава нашего Ордена. Наши с Лёвой сыновья с детства дружат. Герман говорил о тебе, да.       У Романа голова пошла кругом. Где-то рядом постоянно был Бергеровский двойник и они не разу с ним не пересеклись? Герман знал про Рашидова и про Орден и ни разу не прокололся? Это игра такая? Что, зачем?       — То есть вы меня обсуждали? — с вежливой неприязнью уточнил Роман.       — Обсуждали, — с готовностью согласился Рашидов. — Думали, как исправить ситуацию, в которую ты угодил по вине Андрея Константиновича. Он ведь должен был привести тебя к нам, а вместо этого чуть не угробил.       — Это кто ещё кого, — пробормотал Роман, запивая стресс чаем.       — На наше счастье ты вспомнил себя раньше, чем случилось что-то непоправимое. И даже Андрюша не пострадал, что удивительно, — радостно согласился Рашидов.       — Вообще-то он умер, — злобно усмехнулся Роман.       — Ну!.. — Рашидов весело развёл руками. — Если б с концами, тогда другое дело! А так немножко помер, да воскрес.       Роман не выдержал фантасмагоричности происходящего: бухнул кружку на стол, закрыл лицо руками и истерически засмеялся.       — Так что же Розен про меня рассказывал? — промычал он в ладони.       — Не беспокойся, о характере ваших отношений он ничего не говорил, — успокоил его Рашидов.       Роман отнял руки от лица и пытливо уставился на Рашидова. Тот знает? Знает, что они с Розеном, пардон, трахаются и его это не смущает? Любопытно.       С Розеном Роман вырос в одном дворе. Правда, до последнего времени общение их ограничивалось драками в песочнице в период счастливого дошкольного детства. После они иногда сталкивались на улице, но не всегда даже здоровались. События последних трёх лет, когда Роман обрёл наставников, слепился в один ревнивый ком с Бергером и пережил бурные мистические приключения, которые Рашидов сейчас так легко и так просто объявил фантазиями, подарили Роману новый магический взгляд на вещи. Случайно встретив Розена одним весенним, сверкающим талыми ручейками и до слепоты забелённым ярким солнцем днём на родной улице, Роман вдруг увидел, что тот тоже свой. Событие это потрясло и взволновало Романа. До сих пор, кроме Бергера, Радзинского с Авериным и Руднева, магов в его окружении не было. А тут, получается, ещё один, давно знакомый человек, которого он не замечал и про которого не понимал самого важного, насмешливо светит ему белозубой голливудской улыбкой, и отрицать ничего не спешит. Роман после этого открытия внимательно просканировал каждого в своём окружении, опасаясь, что пропустил ещё кого-то из своих, но больше никаких магов не обнаружил. Как теперь выясняется, он не догадался проверить отца Германа, а тот — на минуточку! — оказался ни много, ни мало главой магического Ордена!       Новый, взрослый Герман Розен оказался редкой язвой, чем очень напоминал Бергера. Он и сказал Роману, что маги всегда приходят в этот мир дружными компаниями. Поэтому, начиная с евангельской и заканчивая их собственной историей, связанные одной миссией люди часто оказываются в них родственниками, соседями и близкими знакомыми. Их судьбы пересекаются в школе, в профессии, в личной жизни. Им друг друга никак не избежать, потому что за каждым закреплена строго определённая роль в общем сюжете. Налажает один и всё дело окажется под угрозой. Поэтому вокруг Романа оказались вдруг сплошь одни маги: одноклассник Бергер, однокурсник отца Руднев, школьный учитель Аверин, а теперь вот соседский парень Герман Розен. От него, как теперь следовало понимать, ниточка тянулась к его отцу, к Рашидовым, от Рашидова снова к Рудневу. Получается, Роман был опутан этими самыми нитями весь, с головой, оказался облеплен ими как паутиной. Но тогда он этого не понимал. Считал, что неожиданности закончились. Да и Розен оказался так ярок, что про всё остальное Роман на какое-то время забыл.       Розен знал очень многое, охотно раскрывал Роману многочисленные нюансы магического искусства, которых ни из каких книжек узнать было нельзя. Вот только бесил Розен неимоверно. На все Романовы магические затеи отвечал высокомерным «нет». Ужасался подробностям их с Рудневым криминального бизнеса. Истерил, когда Роман при нём проворачивал даже самые невинные магические манипуляции. Между ними, казалось, даже воздух искрил от напряжённого непримиримого противостояния. И как так получилось, что очередное их выяснение отношений закончилось сексом, никто из них не понял. Роман навсегда запомнил этот их самый первый раз, когда ошалело смотрел на растрёпанного Германа с алыми от румянца щеками, на его бесконечно длинные ноги у себя на плечах. Розен тогда, задыхаясь, с нескрываемым восхищением выдал: «Ну, ты и животное, Шойфет!». После чего они трахнулись снова.       Бергер должен был, обязан был ревновать, ведь их с Романом личное внутреннее пространство было общим со всеми их мыслями, чувствами и физическими ощущениями, но он ни разу ни сказал Роману про Розена ни слова. Роман в отместку не делился с ним тем, чему от Розена научился. Он удивлялся, что чистюля Бергер, который тоже раздражал бесконечным морализаторством по поводу того, чего магу нельзя, никогда не вызывал такой же бурной сексуальной реакции как Розен. Роман про себя философски считал, что Бергеру с его смазливой внешностью в этом плане просто повезло.       И вот теперь оставалось только гадать, откуда Рашидов знает про их с Розеном связь, потому что спрашивать об этом Роман точно не собирался.       − Почему нельзя было просто познакомить меня со Львом Евгеньевичем и с вами? — недовольно выдохнул он. — Что за цирк?       − Это была отдельная история, − туманно ответил Рашидов. — Сегодня в твоей жизни начинается новая.       − И откуда во всех моих историях обрусевшие немцы? — продолжал недовольствовать Роман.       − А вот это хороший вопрос! Правильный, − щедро похвалил его Рашидов. — Ты о своём прошлом что-нибудь помнишь? Я не имею в виду эту твою жизнь.       − Помню, − флегматично подтвердил Роман. — Французов помню, испанцев помню. Семитов и шумеров. Немцев не помню.       Артём отчего-то заволновался, заёрзал, но так ничего и не сказал, только встревоженно посмотрел на папу. А тот бодро стукнул ладонями по столу и радостно провозгласил:       − Ну и славно! Знаешь, Рома, что отличает настоящего мага? Он живёт только здесь и сейчас, и никакие воспоминания ему не нужны! Мы сделаем из тебя настоящего аса! А всякое читерство оставим господам литераторам.       Роман сразу же оживился.       − Кто такие литераторы?