ёжики на лето

Федя отдал два косаря ушлому мужику с проплешиной, согласившемуся увезти навалидоленную бабулю и обдолбанного деда в город. Он с удовольствием расстался бы со всей оставшейся наличкой и даже с гриллзами, если бы вместе с предками удалось отправить Гену и Славу, но бабушка решила, что дедовы возмутительные выходки не должны портить молодёжи культурный отдых. Гена это решение поддержал, поэтому голоса прочего электората, включая родного внука, не учитывались. — Еды вам хватит, ключ в почтовом ящике – калитку завтра закроешь… И чтоб вот такого, – бабушка указала трясущейся рукой на залипшего в спинку водительского кресла супруга, – больше не было. Хотите – пейте самогон, можете даже Витю этого СиДи позвать, но наркотиков чтоб никаких в доме, понял меня? Букер кивнул и помог ей угнездиться рядом с дедом. Гена с виноватым видом помахал бабушке рукой; на лице женщины на миг проступила добродушная улыбка, а потом она снова посмотрела на Федю, и взгляд её посуровел. — Достань варенье черничное из погреба, я Геночке обещала там… Я позвоню, как доберёмся. — Пока, баб. Когда серый «Логан» скрылся за поворотом, Федя облегчённо вздохнул: последние несколько часов он был вынужден только говорить «ага» и просить прощения. Дед отделался парой лещей и клятвенным обещанием «поговорить дома», а Славе и вовсе достались только фраза «как не стыдно!» и осуждающее цоканье. Федя же был обвинён во всех грехах, включая хранение, сбыт и даже производство наркотиков. — Ебано как-то вышло, – сказал Гена. Фёдор закрыл глаза и представил, как достаёт из погреба банку черничного варенья и долго, с чувством, бьёт ею Фарафонова. — Букер, всё по плану, мы все здесь крещёные люди, – подал голос Слава, – и нельзя на этих великолепных и безупречных двенадцати-тринадцати сотках предаваться унынию. Важней всего погода в доме, как говорят наши отцы, праотцы и… — Бля, Слав, иди покушай, а, – с этими словами Федя пошёл убирать с грядок брошенный садовый инвентарь. Этот простой, но тёплый глагол, употреблённый к тому же в повелительном наклонении, заставил Гену взять Карелина под руку и молча увести его в дом. — Да ладно, Федь, нормально же всё. Будет что вспомнить, – Замай поднял опрокинутую лейку. — Мне ещё год мозги ебать будут, – Федя присел на корточки, не поднимая, разумеется, пяток, и принялся собирать то, что осталось от загубленного дедом куста. Андрей воровато огляделся и, убедившись, что мимо участка никто не идёт, а из окна не торчит чья-нибудь круглая или Славина физиономия, опустился рядом с ним. — Слушай, ну сорян, я не знал, что ты никого не звал больше, – сказал он. – Давай я твоей бабушке скажу, что это я дурь привёз? Букер в ответ только шмыгнул носом. Почему-то в сидячем положении ему сделалось ещё тоскливее; захотелось домой – пить коньяк и прикреплять стикеры к инстасториз. Но в тот момент, когда он подумал об этих благах, Замай вдруг начал гладить его по спине – стикеры мгновенно испарились из принесённой в жертву барбершопу головы, и Феде отчего-то захотелось сожрать ветку. — Пошли рёбрышки в соусе мутить – будешь мне помогать, – ещё никогда Букеру слова «рёбрышки», «соус» и особенно «будешь» не казались такими сексуальными. — И… шт, – он попытался откашляться, но Андрей снова провёл ладонью вдоль его позвоночника. – Ый. — Ты гриллзами подавился, что ли? «Хуем», – едва не сорвалось с Фединого языка. На секунду он задумался о разнице между самоиронией и потаёнными желаниями, а затем, прочистив горло, всё-таки сумел ответить: — Пошли.

***

Магический симбиоз клюквенной настойки, старой плиты «Мечта» и Замая в фартуке так сильно вдохновил Федю, что он готов был не только забыть все невзгоды, но и записать альбом. Всякий раз, когда Андрей просил принести из сумки приправу, вафельное полотенце или прихватку, Федин восторг поднимался на новый уровень. Гена, после того, как от его предложенной из вежливости помощи отказались, со спокойной совестью раскладывал пасьянс Марии Стюарт, а Слава, сидя на подоконнике, ел торт «Ёжик» и пел песни. — Букер де Фред ака Фёдор Игнат, а ты слышал свой трек «Нить»? – нарочито громко чавкая спросил он. — Понятия не имею, о чём ты, – отозвался Федя и опустошил стопку домашней ягодной. — А ты, Гена? — Ну да, слушал пару раз. — Там вот в самом начале… биточек, да, начинается? Так «тыдытыдыты»… а потом Федя спрашивает «чьи-чьи-чьи носки?», ты слышал? Букер картинно закатил глаза. — Не помню таких подробностей, – Гена пожал плечами и слегка прищурился, – бля, пахнет охуенно! — Рёбрышки со вкусом антихайпа, через час готовы будут, – сказал Замай. Слава спрыгнул с подоконника и облизал пальцы: — Так, Гена, у нас есть время – драгоценный ресурс. Пойдём в сельпо. Фарафонов, который не меньше чем многострадальный Букер жаждал деревенской романтики, с готовностью сорвался с места, так и не узнав исход расклада. Как только дверь за ними закрылась, бабочки в Федином животе устроили мош: виной тому были клюква и воспоминания о недавних поглаживаниях (совокупности этих элементов, согласно прочитанным Федей фанфикам, было более чем достаточно для совокупности тел). Спустя четверть часа, в течение которых Замай приводил в порядок посуду и стол, Букер пришёл к выводу, что лучшего времени для сюрприза не выдастся, и решил, что называется, брать быка за рога. — Убавь духовку – я тебе покажу кое-что, – томным голосом попросил он. Замай, чья лужёная глотка к сладкой ягоде отнеслась как к лимонаду, посмотрел на него с лёгким недоумением: — Ты за полчаса не успеешь показать? Федя многозначительно улыбнулся, самостоятельно убавил мощность допотопной «Мечты» и, взяв Андрея за рукав, потащил его к выходу.