ёжики на лето

— Во! – торжественно сказал Слава. – А то всё «наркоман ёбаный» да «наркоман ёбаный». Когда Слава пригласил Гену откушать печенья в заброшенный дом, где якобы было всё необходимое для удовлетворения нужд влюблённой пары, Гена подумал, что это либо приход, либо странная шутка. По словам Карелина, который, в свою очередь, пересказывал слова букеровского деда, соседняя дача, располагавшаяся аккурат за заборчиком, пустовала ещё с начала девяностых, однако при всём этом в ней, дескать, откуда-то взялся целый ворох вкусностей, чистое постельное и даже очаровательный розовый тюль. — Мы, – рассказывал Карелин, – кой-чего, конечно, употребили в пищу, но там ещё много осталось. Гена неуверенно переступил порог ветхого дома и огляделся: внутри было поразительно чисто, а диван времён палеолита и впрямь был аккуратно застелен свежим бельём в мелкий цветочек. Первым делом он изучил ассортимент съестного: в настенном шкафу обнаружились сладости, а в термоящике, задвинутом под стол, томились копченая курица и прохладное вино. Ещё Гену заинтересовало внушительное количество ароматических свечей, но ненадолго: свечи, равно как и растущие в воде игрушки, нельзя было съесть, поэтому профит от них был невелик. На справедливое опасение Гены касательно возможного появления хозяев или тех, кто снабдил домишко всем вышеперечисленным добром, Слава ответил лаконично: — Гена, ты ссыкло. Такое определение своей личности Фарафонову не понравилось, поэтому он, чтобы доказать обратное, согласился начать предложенную авантюру. Чувство тревоги, впрочем, не исчезло – ни когда Слава ввёл Гену в дом, ни даже когда Слава ввёл в Гену: это было сродни чему-то вроде секса в постели родителей, которые вот-вот должны были вернуться с работы. Лишь природная тактичность и, чего греха таить, желание потрахаться убедили Фарафонова предложенную авантюру ещё и закончить.

***

Посильной помощи клюквенной настойки оказалось недостаточно, чтобы избавить Федю от нервного тремора. — Тебе понравится то, что я приготовил… На фоне этих и других подобных слов, произносимых интимным шёпотом, приплясывания на трясущихся ногах выглядели не слишком уместно, но заинтригованный Замай решил простить молодому товарищу этот недочёт. Букер же, чувствуя, что возможное фиаско близко настолько же, насколько долгожданный коитус, сжимал руку Андрея и громко пыхтел после каждой фразы. Сначала позади остался дверной проём гостиной, затем были пройдены сени, успешно минован путь до калитки; когда они подошли к соседней, в голове Букера отчего-то зазвучал Овсянкин: «считанные недели до первой поёбки с тёлкой без рёбер…». Федя почти дотянулся негнущимися пальцами до хитро приспособленного гвоздика, служившего засовом, когда за их спинами раздался звонкий женский голос: — Федька! Игнатьев! Федьке Игнатьеву не оставалось ничего, кроме как обернуться на зов. На дороге стояла немыслимых размеров дама с ребёнком лет шести. Пол чада определить было сложно: на нём был грязный джинсовый комбинезон, а вымазанную зелёнкой голову венчала панама с ёжиками, надвинутая на самый нос. Букер почти с ужасом признал в даме ту самую девочку, с которой в детстве целовался в приснопамятном доме. — Сына, – тут тайна половой принадлежности ребёнка раскрылась, – поздоровайся с дядей Федей! Из-под панамы донёсся какой-то булькающий звук. Дядя Федя натужно улыбнулся: — Привет. — О, а это чо у тебя во рту-то? Зубы, что ли, золотые? Девочка, далёкие пятнадцать лет назад сорвавшая у Букера первый поцелуй, трансформировалась в типичную птушницу, вышедшую замуж по залёту: Федя сообразил, что пояснять ей за гриллзы нет ни малейшего смысла, поэтому просто кивнул. — Живёшь хорошо, да? У меня племяшка всё какие-то баттлы с тобой смотрит. — Ну, э… помаленьку… — А я вот с мужем развелась, – продолжала вещать дама, – теперь, как говорится, в активном поиске. Ты-то не женился ещё? Раскусив, что к чему, Замай взял Федю под руку: — Он пидор. — В смысле? Андрею была страсть как любопытна причина Фединого возбуждения: чтобы как можно скорее избавиться от дамы и её зелёного сына, он, слегка наклонив Букера к себе, поцеловал его в мочку уха. Лицо дамы приобрело на редкость меметичное выражение. Федя на несколько секунд выпал из реальности. Рассуждать и разговаривать он больше не мог. Кроме того, у него встал член. Не обращая внимания на обескураженную подругу детства, Федя в сопровождении Замая решительно направился к покосившейся избе; готовый с разбегу, без вина и свечей, броситься на старый диван и встать раком, он распахнул дверь.