Facial Prosthetic

POV Салли

      Ночью было чрезвычайно трудно, нет, больно двигаться: колени не согнуть из-за их нынешнего состояния, рук под подушку для удобства не подложить, не перевернуться на бок и, уж тем более, на живот. Все раны долгое время отдавали тянуще-щиплющей болью, словно эти места грубо хватали и за края оттягивали, насколько это вообще возможно. Даже обезболивающее не особо помогало. Точнее даже, не помогало вовсе. Хотя, и раньше эти таблетки не меняли ничего. Так что терпеть боль мне было более чем обычным делом, и в отличие от других, я не возмущался по такому поводу. Пожалуй, есть свои плюсы в полном отсутствии здорового лица.       По приходу отца после рабочей смены домой, меня ожидал самый настоящий выговор. И не столько неприятно слушать осуждение от совершенно незнакомых людей, как от собственного родителя. Он отсчитывал за моё поведение, мол, я сам на себя почти что навесил табличку "Хэй, как насчёт драки?". Это было жутко обидно. Но я понимал, отчего старший Фишер был таким, каждый раз замечая его за столом с бутылкой в руке и головной болью в висках, которую он забивал крепким пойлом. Всё виновато это проклятое прошлое. Сколько не беги от него, как не пытайся разорвать всякую связь, оно поджидает нас за каждым углом, в каждой комнате, отзываясь яркими образами в воспоминаниях днём и отвратительными кошмарами по ночам, что приносят одну лишь бессонницу и очередную партию неслабого снотворного в организм.       Я рассказал отцу о том, как в этой перепалке мне помог Джонсон, прибежал на помощь и набил мордашки тех подонков. Особого впечатления это не произвело, однако, надеюсь, отношение к моему знакомому станет получше. Папа уже давно перестал доверять новым людям в наших жизнях. Да, он не терял надежд на то, что в мире ещё остались те, кто бы не смотрел на нас, как на ужасные картины времён Инквизиции. Кто может здраво оценить возможную опасность от чужаков или ей отсутствие, и потому попытается помочь нуждающимся и уберечь слабых от сильных. Но после долгих, мучительных годов сплошных разочарований в окружающих, их предательств, использования нас в своих корыстных целях и сплетен по поводу нашего с ним прошлого, обладатель густой бороды с подозрением глядел на всякого, кто казался ему уж слишком добрым просто так, без подоплёки выгоды.       Все эти философствования тяжкой ношей грузили мои узкие плечи. Но с данной вещью я не мог никак расправиться самостоятельно, лёжа на матраце в своей холодной постели. Будучи совсем один в своей комнате, где светлые стены так были похожи на те, что я видел в соседней квартире, они не успокаивали мягкими тонами, а, напротив, только больше давили на глаза и психику. Мне так хотелось просто исчезнуть, оказаться где-то очень далеко отсюда. Там, где я не встретил бы в очередной раз гадкой критики по поводу того, как мне стоит выглядеть и что делать. Где нет ни убийств, ни другого вида насилия. К моему великому сожалению, такое просто невозможно. И я мог лишь горько держать в себе все те слёзы, что не проронил ни за один из годов после всего, что со мной творилось. Дикая каша в мозгах продолжала активно расплываться, всё сильнее размывая грани рассудка. Настроение менялось стремительнее, чем расползались слухи по Апартаментам Эддисона. Сейчас не помог бы даже расслабляющий чай с чабрецом и ванна с пеной для релаксации. Мне не хватало общества. Не хватало Ларри. Удивительно, что бывает с человеком, когда на протяжении долгого времени ты сторонишься окружающих, они чуть ли не плюются в тебя и тычут пальцами, а затем встречаешь открытую душу, что не смотрит лишь на внешность, что пытается разглядеть тебя изнутри, помогает, поддерживает.       Хотел бы хоть связаться с тем по рации, но по времени уже слишком поздно. На часах показалась половина второго часа дня. А значит, что занятия только напропалую гоняли группу людей, названную классом, по кабинетам. Солнце вовсю освещало помещение, окна в котором ещё не были занавешены плотной тканью, и умудрялось светить прямо до уровня лба, так что под протез лучи также пробирались и я щурился от яркого светила. Томился на своей постели, подобно кильке в консервах. В желудке звучно заурчало, что как бы сообщало о чувстве лёгкого голода. Меня раздражал этот звук, но я действительно не хотел есть, что разнилось с глухой болью в животе. Ещё одна моя странность. Одна из многих прочих. Не знаю даже, что не так со мной, где всё пошло не тем путём. Отчего я теперь такой. Что же в конечном счёте сделало из меня того, кем я являюсь. Было ли это одно событие, отпечатавшееся на памяти, или всё сразу так неудачно валилось, одно за другим.       Я ненамеренно добивался всего, что было со мной сейчас: моё худое, костлявое тело, которое многих завораживало, как бы не пугало и отталкивало всё, что выше, постоянный голод, который даже большим количеством еды не утолить, как я не пытался, а позже - полная апатия к любой пище. Чаще просто ем за компанию отцу, так как дома он питался нечасто, тем же промышлял и я. Особо из-за этого Генри не парился, меня же устраивало его безразличие насчёт питания. Поэтому, пока сверстники росли не только в росте, но и набирали в весе, я продолжал сохранять один вес и рост на протяжении нескольких лет. Каждый медосмотр сулил очередные неодобрительные взгляды, как со стороны сотрудников больниц, так и моих одноклассников. Поначалу мне было стыдно что ли.. А после я уже попросту забил.       Прекратив думать о еде, я переключился на нечто другое - воспоминания о матери. Давно ко мне не приходило таких мыслей. Честно говоря, я помню события отчётливо, каждый день, всякую паршивую новость, будто их мне сообщили только что, но вот лицо родной мамы уже не способен воспроизвести в своей памяти. Только светлые волосы, брови и ресницы. Слабую, но такую мягкую, заботливую улыбку. Повсюду провода и трубки от аппаратов, капельниц. Комната была пропитана насквозь смесью запахов от дорогих, сильных лекарств. По крайней мере, нас с отцом убеждали, что только такие дорогостоящие средства помогут маме победить болезнь. В детстве я не отходил ни на шаг от её кровати. С годами же расстояние между нами начало возрастать. Полагаю, я боялся застать её смерть однажды, вновь посещая. Возможно, поэтому я горевал не так сильно, как отец. Порой он делится со мной всякими историями из прошлого; как познакомился с будущей женой, стал единым целым с ней. Мне было интересно слушать, но я на самом деле никогда не проникался этим. Уж не знаю, в чём моя проблема.       В мою обитель заскочил рыжий питомец. Своим громким голосом кот призывал то ли отлипнуть меня наконец от кровати, то ли покормить его. Ни первого, ни второго сделать не в моих силах. Оставалось виновато кидать взгляд на животное, а Гизмо же, успокоившись, подошёл поближе и стал подстилаться под мою ладонь. Теперь громкое мурчание, исходящее от довольного существа, прервало тишину этого места. С этим пушистым мне было не столь одиноко. Он как будто особо чувствовал те промежутки времени, когда рядом не хватало тепла. Приходил и отдавал своё, не прося ничего взамен. Я рад, что когда-то давно отец послушал совета врача, и позволил мне завести домашнего питомца.       Ближе к вечеру, после перевязки увечий свежими бинтами, вспомнил, что ещё бы надо искупаться. Допустим, я был вовсе не против оказаться в объятьях тёплой, прозрачной жидкости, смывающей с тела кусочки грязи и уже мёртвой кожи. Но с этим попозже, перед этим надо бы наконец за день поесть. И в момент планирования вечернего времени из-под щели в незапертой двери послышался аппетитный аромат свежеприготовленной еды. Отец отнюдь не всемирно известный повар, но некоторые простые блюда выходили у него превосходными, как на вид, так и на вкус. Порой он импровизировал. И на тарелке было ранее не существовавшее блюдо. На удивление, и эти эксперименты ему удавались: умелое сочетание ингредиентов, их пропорции и смесь всяческих специй с ними в руках папы превращалось в новый кулинарный мини-шедевр. Звучно глотая собравшиеся слюни, я выдвинулся в сторону манящего запаха.       На кухне меня ждал уже накрытый стол, за ним сидел старший Фишер, измотанный, но это не мешало ему лишний раз улыбнуться при моём виде так, словно он полон сил и готов хоть горы сдвинуть. Он ужинал. Я завтракал. Мы не говорили за столом. Я, потому что так учили родители. Отец, наверное, как бы показывал пример таким образом. Немая трапеза имела свои плюсы, хотя, думаю, что порой мы оба находили это неловким. Но не прекращали наших традиций. Ведь хоть что-то должно быть постоянным в его и моей жизнях. Как и всегда, пища была потрясающей, и никакой иной домашней кухни я не воспринял бы после таких деликатесов. Мы достаточно скоро расправились с едой, отец сообщил, что собирается передохнуть после рабочего дня, а я остался с грязной посудой у раковины. Конечно, разгибать и сгибать пальцы правой руки было несколько неудобно из-за пластырей поверх костяшек, закрывающих раны, но кое-как я ухитрился и выполнить свою небольшую работу по дому, и не намочить клейкую защиту от бактерий на руке.       После этого ожидала ванная. Скромное помещение светлых тонов, без избытка деталей, только самое необходимое. Я наклонился к кранам и начал крутить тот вентиль, который отвечал за горячую воду. Небольшой напор стал медленно наполнять ёмкость, а я решил не сидеть тут и наблюдать за процессом. Почти на цыпочках подобрался к двери в свою спальню и тихо отпёр ту.       А тут, как оказалось, уже вовсю шипела рация. Предмет издавал громкие звуки, я тотчас подбежал к нему и накрыл подушкой. Похоже, она не сама собой барахлила. Неужели, сам Ларри Джонсон удостоил меня честью связаться с ним после школы? - Да тише ты! У меня в соседней комнате отец спит. Разбудишь его, и крышка обоим, - пригрозил для начала, даже не начав выслушивать лепета собеседника. Видимо, он живо обсуждал что-то с самим собой до того, как я добрался сюда. Наверное, не догадался, что я нахожусь далеко от средства связи. Окей, даже не буду разводить костра из сообразительности художника. - Хэй, чувак, я так рад тебя услышать. Чего молчал столько времени? - Юноша заметно тянул каждую гласную. Бесспорно, был пьян, похоже, даже в стельку. Но, в каком бы состоянии этот человек не был, неизвестным мне образом, он выговаривал достаточно длинные предложения, пусть и с некоторыми трудностями. В голосе по ту сторону слышался то ли тихий, идиотский смех, то ли тон откровенной радости диалогу, сложно было различить. - Был не в своей комнате, рацию оставил тут. А ты что празднуешь? - Чисто из интереса решил уточнить я. Мне было, в общем-то, всё равно, какая причина у этого подростка для распития спиртного. Не мне быть мамочкой или учителем, я всё равно никогда не пойму своих сверстников на этот счёт и уж вряд ли смогу переубедить тех в своих взглядах на алкоголь или сигареты. - Всё совсем напротив! Уже выдвигаюсь. Жди. - Кратко заявил голос с той стороны рации и вырубил свой аппарат, не успел я даже отговорить его от данной затеи или сделать что-то подобное. Оставалось, в самом деле, ждать. И начинать злиться на этого высокого, наглого металлиста. Я решил выйти хотя бы из квартиры, чтоб встретить Ларри и не позволить этому человеку прервать покой отдыхающего отца, предварительно заглянув обратно в свою комнату. Там ждала моя "каменная стена" от окружающего мира, которая зачастую находилась на лице и ставила грань между мной и остальными. Мысли о предстоящих водных процедурах тут же вылетели из обрамлённой протезом головы. Покинув своё жильё, уже не поднимая ног от боли в коленях, издавая шаркающий звук о поверхность пола, я, потрёпанный и ещё вялый, недовольно смотрел в сторону лифта, который неторопливо отвозил вверх кого-то.       Кажется, я уже знаю, кого.       Двери кабины отворились, и я повстречал взглядом полуидущее-полуплывущее ко мне нечто, что больше шло с опущенными веками, чем смотрело под ноги. Мне пришлось подскочить к нему, дабы эта туша не повалилась прямо здесь, на твёрдый пол. Подхватив Джонсона, я стал буквально опорой прилично выпившего подростка. И мне не терпелось завести беседу на этот счёт. - Ох, а теперь ты мне объяснишь, какого хрена... - Не при людях. Пошли к тебе. - Уверенно отрезал брюнет. Я бросил на это высказывание взгляд, полный непонимания. - Какие люди в восьмом часу вечера, чел? Ты хоть одного видишь? Ты хоть пальцы мои видишь? Сколько их? - Обречённо мотал единственной свободной конечностью перед лицом художника. Тот особо не придал значения этой динамичной детали, мелькающей у его носа. Его помутнённый взгляд, похоже, тщетно пытался сфокусироваться то ли на моих глазах, то ли просто в области протеза. - Ты многого не знаешь. А пальца три. - Тихо, но упорно отвечал собеседник. И правда, пальца было три. Но это ещё не доказательство его вменяемости, в любом случае. Однако, металлист уговорил меня пустить его на свои новые земли.

***

      Очень тихо и осторожно, как мыши, насколько это было возможно при наличии выпившего спутника, мы миновали скрипучие двери и очутились в комнате, где я несколько часов назад набирался сил после взбучки около школы. Я усадил человека с перегаром на матрац, сам же присел рядом, продолжив придерживать эту желеобразную массу. - Итак. Я тут... не просто так. У меня... серьёзный разговор, - с длительными паузами полушёпотом проговаривал Ларри. Собирался с мыслями. Убрал мои руки со своих плеч и перенёс те в свои ладони. Мне стало не по себе. Такое отношение... пугало. Хотя, его прикосновения были легки и аккуратны, словно я из бумаги, и это оригами можно смять обычным нажимом пальцев. Я напрягся и стал внимательно, в упор, наблюдать за каждым мелким шорохом и вздохом сидящего рядом. Не нашлось слов для реакции на это сообщение, лишь молчаливое ожидание какого-либо пояснения. Это заняло определённое время, не минуту, и не две, а куда большее количество. - В общем... Я сегодня был сам не свой. На уроках не находил себе места, всё думал о вчерашних мудаках и твоём состоянии, твоих травмах. Чёрт, мне правда жаль, Салли. Я не хотел, чтоб твой первый день в школе прошёл так, клянусь. Если бы я только знал о замыслах тех говнюков.. обязательно помешал бы их плану! Честное слово... Я никогда не был так напуган... Боялся, что ты будешь шокирован настолько... что закроешься в себе и решишь не посещать учебное заведение больше. Я реально думал об этом весь день. Меня так ебала эта тема, что не сдержался и нажрался. Прости и за это. Пожалуйста. - огромную речь, как на свадьбе, этот человек произнёс на одном выдохе. Мне казалось, моё дыхание прекратило свой привычный ход, и сердце замерло на месте. Всё вокруг, по-моему, или замедлилось, или остановилось вовсе. Ни здесь, ни за дверью - ни звука. Будто отовсюду исчезли все признаки жизни или следы существования других живых организмов. Пальцы художника сильнее сжимали мои кисти. И правая чувствовала это больше, из-за ещё незаживших ссадин. Но я не смел прервать этот момент от накатившей физической боли. Сейчас этот бухой придурок был столь откровенен... Мне не доводилось раньше видеть такого отношения к себе. Это смутило, отчего я лишь постепенно тихо вдыхал кислород и выдыхал углекислый газ под протезом, не в силах посмотреть в лицо высокого подростка. Так мы и просидели, наедине друг с другом, вслушиваясь в каждого из нас, не произнося не слова больше, да и не надо было. Я знал металлиста лишь третий день, а меня уже переполняли самые тёплые чувства к нему. За столь короткое время он сделал ради глупого, почти безучастного тинейджера, только переехавшего в Апартаменты Эддисона, много всего. Чего стоила непомерная помощь в уличной разборке. Без Джонсона я бы сразу очутился вновь в больнице, надолго. Папа бы совсем разочаровался и запил больше. Может показаться, что доброта ко мне - мелочи, однако, на деле всё иначе.

***

      Неожиданно собеседник перенёс мои ладони к своим щекам, и я почувствовал исходящее от его лица тепло. Кажется, и моя физиономия от такого жеста стала стремительно набирать температуру, к голове прилила кровь, а края ушей стали словно сгорать от подкатившего чувства стеснения. Кончиками холодных пальцев я ощущал какой была на ощупь кожа художника - мягкая и с наличием мелких волосинок, присущим парням в переходном возрасте. Также и прочувствовал на правой щеке длинноволосого чуть выпуклую, тёмную родинку. Она придавала неопрятной внешности Ларри лёгкого шарма. Мельком поглядел вверх: выпивший сидел, закрыв глаза, при этом шумно захватывая воздух носом. Повсюду порхала угловатая обстановка. Стены начинали давить на худые плечи, сжимать в области грудной клетки. Я так хотел, чтоб момент длился как можно дольше, так, чтоб отпечататься в памяти надолго, если не навсегда. Опустив веки, стал больше проникаться атмосферой доброты, уюта и заботы.       Силуэт напротив сдвинул кисти к своим губам и ласково коснулся устами подушек тонких, но коротких пальцев. Шокированный этим, я резко одёрнул свои конечности прочь от сидящего рядом. Тот открыл глаза и кинул какой-то холодный, отчуждённый взгляд. - Мне пора. Рад был увидеть. Поправляйся, - отстранённо пробормотал металлист, отводя взор в сторону. Мне не была понятна такая внезапная смена настроения в голосе Джонсона. И поэтому я понятия не имел, как мне повлиять на состояние этого молодого человека. После, не издав и звука, он поднялся с матраца и, выпрямившись, поднял руки вверх, как бы подтягиваясь после сна. Я мог лишь одарить собеседника взглядом, наполненным одними вопросами. Сквозь переживания, нашёл в себе силы высказать всё, что накопилось за этот короткий промежуток. Мне казалось, это может помочь подростку сейчас. - Погоди. Я хотел сказать... Спасибо. Правда. Не ожидал, что когда-либо услышу такое от кого-то. А от тебя услышать такое вдвойне приятно. Спасибо и за визит, я ждал, пока смогу с тобой связаться. А вышло даже лучше... Ведь так? - В моём голосе послышалась лёгкая дрожь. Говорить подобные вещи вслух никогда не входило в мои таланты или привычки. Напротив, я прибегал к тактике "Не показывай грусти. Не делись гневом. Даже если ты счастлив, не показывай этого. Держи все эмоции в себе. Так легче". Ларри слабо улыбнулся мне и медленно закивал головой. Видимо, моя попытка увенчалась, хоть и слабым, но успехом. Если так, мне стало немного легче, а тяжёлое напряжение будто сбросило в весе. Не было желания наблюдать кислое, покрасневшее лицо сверстника.       Самостоятельно покинуть нашу квартиру брюнет был не в силах. Без моей помощи бедолаге было бы невозможно пересечь и порога комнаты. Я поудобнее ухватился за тело и почти что потащил того прочь из квартиры, к лифту. По времени нашего короткого похода, выпивший запнулся и чуть не унёс нас обоих прямиком на напольное покрытие в коридоре четвёртого этажа. Пусть на лице его и искрилась широкая улыбка, в тёмных глазах уже бушевали ливень и уныние мира, живущего внутри этих чёрных дыр, что безудержно стремились поглотить каждого, кто окажется в их диапазоне. Мне стало неловко, я чувствовал, что виноват в ухудшившемся состоянии Джонсона, наверное, даже осознавал, в чём дело. А может и напрасно строил из себя умника. Меня терзали сплошные сомнения на этот счёт.       И парень с родинкой на щеке оказался в кабине лифта. Двери за ним уже закрывались. Непредвиденно, в последние секунды, очень тихо, одними устами подросток пролепетал лишь одну фразу. Одну фразу, которая перевернула всё моё нутро наизнанку. Которая в мгновение ока будто окатила меня ведром ледяной воды, а следом бросила оголённый провод, разрывая моё тело разрядами электрического тока на атомы. Которая не давала и капельки надежды заснуть сегодняшней ночью, окунаясь с головой в раздумья, и с каждым разом эти размышления поглощали бы всё больше и больше. Едва ли не холодная, вода в ванне уже переливалась за края, неспешно заполняя закрытую комнату жидкостью. Я позабыл обо всех своих увечьях на ногах и руке. Больше те не приносили дискомфорта или неприятных воспоминаний о потасовке минувшего дня в школе. Вместо них теперь было только одно предложение.

***

- Кажется, ты...