Facial Prosthetic

POV Ларри

      Я не могу определить, в какой момент стал иначе смотреть на подростка, чей лик закрыт за прочным протезом. Когда мои мысли перетекли из сущей нежности и сострадания в развратность и ярое желание коснуться чужого, худого тела. Губами приникнуть к тонкой шее и ими ощутить тепло кожи подростка с квартиры под номером 402, пока тот будет вздрагивать под неизвестными ранее ласками, тихо вздыхая и прислушиваясь к собственному сумасшедшему ритму сердцебиения. С усердием прикусывать, а затем вылизывать чуть покрасневший участок, где позже проявится яркий засос, и опускаться всё ниже, ниже, ниже...       До встречи с голубоглазым не причислял себя к "этим" - на свой пол я глядел, по большей части, с безразличием. Уж больно мозолили глаза все эти стереотипы, вроде футбола, очередного тупого боевика в кино, ну и всяких любовных похождений.       Кстати, у меня ведь была девушка. И чувства к ней были истинными, неподдельными. После разлуки меня не отпускали мысли о ней, я скучал, долго. И помню о ней и сейчас. О том, как проводил с ней каждую свободную минуту. Как не жалел себя, исполняя каждый её каприз. Как в ящиках комода скрыты картины, где были запечатлены её образы.       Эти тёплые, полные невинности и доброты, светло-карие глаза, с вкраплениями зелёного, подобно прорастающим росткам на выжженной, опалённой солнечными лучами, земле.       Эти бледные, нежные, будто бархатные, руки девушки, почти всегда сокрытые под длинными рукавами кофт, от собственных глаз, чтоб не видеть своих старых шрамов, что задевали ещё не зажившие раны в неокрепшем мозгу. Из прошлого, которое было таким ужасным, что не каждый бы выдержал этой истории и не поверил бы, что довелось пережить этой хрупкой на вид девушке.       Эти золотистые, вьющиеся локоны, что никогда не выглядели как солома, они были мягкими и было приятно зарываться в те кончиком носа или прикасаться пальцами, переминать между них и ощущать лёгкую шевелюру в своих некрепких тисках. Волосы переливались на свету, отражая и пропуская свет сквозь себя, отчего цвет выглядел ещё более светлым и приятным для глаза.       Это милое, прекрасное личико, глядя на которое я тут же ощущал приятную тесноту в грудной клетке, когда, казалось, сердцу прекращало хватать пространства внутри, и оно рвалось наружу. Прелестную, скромную улыбку. Звонкий, но не бьющий по ушам, смех. Невольно и у меня проступала счастливая улыбка, полная неподдельных чувств по отношению к этому невысокому, чуть пухлому существу, чьи колени нередко служили наилучшей подушкой для меня.       Эти юные, слегка крупные, губы, что при каждом поцелуе уверенно выступали навстречу, подставляясь порывам страсти, что срывали крыши обоим. Они всегда были в идеальном состоянии - чуть влажные, идеально гладкие, ни намёка на трещинку.       Никогда не мог ответить себе на вопрос, как вообще настолько красивая, умная и замечательная девочка выбрала меня в качестве человека, с которым она хотела бы прожечь свою юность. Я был уж далеко не красавец, и всегда умел это признать. Честно, за образами Апполонов и не гнался, мне не было особо важным, что подумают люди, глядя на меня. Следует признать, это здорово упрощает жизнь, избавляет от излишней скованности и неуверенности в себе. Я не гений. И не эталон. Но и не последняя книга с полки. У меня есть некоторые положительные качества, которыми можно располагать к себе других. Однако, та девочка... она была особенной. Необыкновенной, исключительной. Важной для меня, после столького, что происходило между нами. И при каком-то удачном, или не особо, стечении обстоятельств, она обратила своё внимание на меня. Доверилась. И позволила открыть свою душу ей. Мы были близки друг с другом так, как ни с кем более.       Я стал курить после того, как расстался. Стал выпивать. Забил огромный болт на учёбу, долги и оценки. Смотрел на вещи в уже менее счастливых тонах. Скорее, предпочитал быть реалистом, и, узнав о чём-то хорошем, сразу же пытался обнаружить в этом и что-то печальное, плохое. Прекратил искать взглядом потенциальную пару и привлекать к своей персоне внимание больше нужного. Не так часто позволял себе гулянку с одноклассниками. Прекратил посещение того художественного кружка, который так яро навязывала бывшая, завидев мой потенциал в навыках рисования. Намного реже разговаривать, шутить в компании людей. Зачастую проводил время в своих четырёх стенах, лишь изредка позволяя себе совершенное уединение в пределах города, на той безызвестной земле, где росло множество известных и не очень цветов, а также было такое прекрасное звёздное небо, что дух захватывал.

***

      Кажется, я не раз сравнивал свою старую любовь с нынешними обитателем моего мыслительного процесса. И в некоторых деталях они были сильно похожи. Или, возможно, я попросту намеренно замечал то, что хотел. Наверное, я искал в других то, что мне нравилось в моей прошлой паре. И, не исключено, что Сал являлся для меня только возможностью позабыть старые беды и разбитое одним телефонным звонком сердце. Я не хотел пользоваться подвернувшимся пацаном, не хотел не оправдать его надежд. Действительно чувствовал к нему что-то. Только, не до конца уверен, была ли то мимолётная симпатия, которая пройдёт, пусть и не сразу, но постепенно, или же, в самом деле, я стал зависим от этого человека. Ответом на эти вопросы могла послужить лишь одна штука - время. Оно способно, как никто другой, расставить всё по своим местам, направить блуждающего, прекратить страдания медленно тающего на глазах больного, вернуть потерянного домой, вылечить старые раны на сердце некогда любившего, как оказалось, не взаимно.       Мне от всего сердца жаль Фишера, жаль его подтрёпанное минувшее, жаль, что он живёт без матери, жил на протяжении нескольких лет совсем один, пока его отец прожигал дни то на разных работах, то в разных барах. Я сочувствую подростку, который вынужден ежедневно наблюдать в свою сторону взгляды, излучающие отвращение, осуждение и недовольство. Видеть людей, которые либо игнорировали существование такого же человека, как они, либо старательно выдумывали новые, изощрённые, жестокие шутки над объектом своих издёвок. Нет, такие мрази не достойны называть себя людьми. Драное общество. Каждый раз думая об этом, я злюсь, вспыхиваю с полуоборота.

***

      Чувства к Фишеру нельзя назвать братскими или дружескими. Не бывает желания трахнуть брата или друга. По крайней мере я раньше не горел желанием отыметь товарища, грубо бросив того на свою постель и своим телом перекрыв путь для отступления. А вот с низкорослым пацаном порой проскальзывали такие фантазии. Иногда даже пробирались в сон, отчего поднимался я в диком возбуждении и бегом отправлялся в холодный душ, заглушая свои инстинкты.       Салли вернулся на занятия. Кажется, его класс даже переживал за него, в лице парочки девчат, да классного руководителя. Вроде, уже догнал всё, что пропустил за время своего отсутствия здесь. Меня же встретили очередным выговором и звонком матери. Ох, как бы хотелось мне не оказаться сегодня вечером дома. Но подеваться некуда. И переночевать у голубоглазого не вышло бы. Отец жителя с четвёртого этажа был совершенно точно против моей персоны. Потому, если и сидели у подростка, который не расставался с протезом, то старались не встречаться лишний раз с его папой. Видимо, до него дошли слухи о моей не самой лучшей стороне, а именно, давние проблемы с законом. И, наверняка, по этой причине он и старается отгородить своего сына. Иногда мне кажется, что не зря.       С тех пор, как я сводил парня с пирсингом туда, где частенько отсиживался, пока пропускал занятия, а после - глубокой ночью - позволил тому узреть одну из других своих сторон - тот явно стал остерегаться меня, избегать частых встреч в школе, в Апартаментах же вёл себя так, будто ничего и не происходило: мы спокойно зависали в гостях друг у друга по очереди, дурачились и даже неловким прикосновениям Фишер не придавал значения. Я был расстроен. Значит ли это, что юноша предпочёл провести чёткую грань между нами, пределы которой "шутливые" поцелуи, которые время от времени происходили, неожиданно для него? Возможно, мне бы стоило отступить здесь, остудить свой пыл. Однако, внутри некий голос кричал, срывая глотку, велел не прекращать бороться, брать корабль на абордаж. И я отчаянно хватался за любую возможность осуществить в реальности картинки, блуждающие по воображению. Даже ценой того, что это всё могло оказаться лишь моей иллюзией.

***

      Очередным тёплым, осенним днём, после уроков мы с подростком, чью голову украшали два незатейливых хвоста, решили посидеть у меня. Ничего особенного, только простые развлечения вроде музыки и игр на консоли. Как обычно бывало, я с лёгкостью обыгрывал гостя, отчего он с каждым раундом всё более яростно выжимал кнопки на геймпаде, в бессмысленных попытках обыграть безоговорочного чемпиона. Естественно, можно было бы поддаться этому чудаковатому игроку, но видеть его яростные усилия в очередной схватке - бесценно. В стороне валялись закуски и обычная минералка. Время от времени мы делали перерыв, я для перекуса или перекура, а Сал для отдыха глаз от постоянного напряжения, когда те усиленно всматриваются в пиксели на экране старого телека. - Ну что, не надоело проигрывать? - С лёгкой, беззлобной усмешкой поинтересовался я, отхлёбывая из горла бутылки прохладную жидкость, которая успешно утоляла жажду. - Как бы не так! - С долей недовольства в голосе ответил Фишер, упёрто рассчитывая на удачу свыше, и как итог - долгожданную победу надо мной. Будто парень не знал, что уже давно одержал вверх. Только не в примитивной игре на приставке. - А я вот устал, - спокойно заявив это, пододвинулся к подростку, сидящему рядом, и устами накрыл ту часть протеза, за которой скрывались губы его носителя. По ту сторону этой "стены" послышался только шумный вдох, а затем и тишина. Он всё никак не мог привыкнуть к этому действию. Возможно, и в будущем не привыкнет. Хотя я верил в более благоприятный исход.

***

- Слушай, я уже давно вынашиваю идею.. Хочу нарисовать тебя. Ты не против побыть моей моделью? - Тихо хохотнув, обратился с просьбой к сверстнику. Тот, видимо, всё ещё смущённый моим прикосновением, не сразу расслышал, что до него донеслось. Переварив же услышанное, он поднялся и, почёсывая затылок, вопросительно поглядел на меня. - Чувак, ты серьёзно? С чего бы я? Я вовсе не.. - Ой, словно тебе не ясно, почему, - перебив неуверенную болтовню парня себе под нос, также поднялся с пола, на котором мы ранее сидели, и прошёл к своему мольберту. Водрузив на конструкцию чистый холст, я указал концом заточенного карандаша в сторону своей постели. Собеседник больше не смел возражать мне, он только молча ожидал указаний. - Присаживайся. И выбери позу поудобнее, предстоит долго находиться в одном положении. - Мой будущий натурщик понятливо кивнул и, шаркая подошвой обуви по поверхности, передвинулся в дальний угол комнаты, который и предоставлял мне каждую ночь возможность отдохнуть от пережитого дня. Усевшись, юноша выпрямил левую ногу, а правую - согнул в колене. Спина его была немного сгорблена, а плечи опущены. Голова находилась в наклонённом положении, повёрнутая в сторону. Взгляд опущен, отчего рассмотреть яркие глаза в тени "маски" на лице Фишера было уже труднее. Руки покоились совсем рядом, устроившись в области бёдер, согнутые в локтях. Меня устраивал этот вариант, и я, показав большой палец вверх, сообщил об этом, не прерывая своими словами мыслительного процесса по поводу композиции. Было решено запечатлеть всё ровно так, как я и видел с этой точки обзора: меньше видимость предметов кругом и больше тонкостей в тёмной фигуре, занявшей не заправленную, светлую кровать.       Я начал лёгкими линиями делать набросок: намечать основные детали: голову, туловище, конечности, а также мебель, занятую низким человеком. Стараясь не давить на лист, я ластиком стирал неточности, глядел на спорное место вновь, поправлял элемент, и продолжал неспешно очерчивать силуэт, не задерживаясь на проработке пока что. Покончив с грубым скетчем, приступил к более точной передаче мелочей, составляющих вместе уже знакомую мне персону. Овал лица, сверху - протез, частично повреждённый снаружи. Два глазных отверстия, из-под которых, будто сверкая, глядели куда-то вниз два голубых ока. Выпуклые, объёмные формы носа и губ. Вне пределов "преграды" аккуратные, чуть оттопыренные, уши, пробитые по два раза каждое, в дырках - небольшие гвоздики круглой формы и чёрного цвета. Сверху и снизу от краёв ушей чёрные ремни, фиксирующие положение медицинского предмета на голове юноши. На макушке голубые волосы, как оказалось, данные от рождения такого неестественного на вид цвета, собранные по бокам в хвосты, что по длине доходили почти до плеч. Короткая, неровно остриженная чёлка, которая составляла всего около пяти-шести сантиметров в длину, не более. Тонкая, длинная и бледная шея. Шея, которая сводила с ума меня не первые сутки. Я старался глядеть на сверстника, не давая воли чувствам по отношению к своей новой модели. От лёгкого волнения карандаш в руке скользил из стороны в сторону, потому и линии стали выходить более оборванными, неточными. Собравшись, вернулся к первоначальной цели сейчас: максимально хорошо выполнить набросок. От шеи шли худые, узкие для такого тела, плечи. Конечно, такими они являлись только под тёмно-серым свитером. Но, для начала, я строил именно тело, без одежды. И только позже "одевал" его. Утончённые, подобные аристократическим, эти женственные руки, черты торса. Предмет, которым я водил по бумаге, ловко шёл сверху вниз, постепенно продвигался дальше, переходя к ногам, под командованием моих пальцев.       На радость искусства, Салли сидел смирно, будто заколдованный Медузой Горгоной в камень. Лишь едва его конечности подрагивали, а грудь чуть поднималась и опускалась от дыхания подростка, напоминая, что напротив сидел живой человек, а не статуя. Глазами он тоже не двигал, смотря в одну точку, словно его взгляд был прикован к чему-то невероятному, притягательному, увлекательному вместо холодных полов подвального помещения, в котором мы сейчас торчали. И он молчал, даже не разу не заикнувшись о том, как ему невтерпёж увидеть результат своего элегантного позирования передо мной - невероятным, по мнению сверстника, художником. Хотя, думаю, эти огоньки в глазах горели именно от любопытства и ожидания завершения заготовки для дальнейшей работы над картиной.       Невольно, Фишер задёргался, переводя взгляд на одну из своих ног. Я тут же прекратил рисование, смотря на позирующего слегка недовольно.

***

- Чел, я не в силах это терпеть! Нога. Она чешется! Почеши, я же не могу двигаться, - умоляюще заголосил встревожено подросток, стараясь взглянуть в моём направлении, хотя протез точно помешал ему сделать это. Вздохнув, я поднялся с табуретки, которая по высоте идеально подходила мольберту, и несколько поспешно, стараясь не спугнуть своё творческое настроение, подоспел на выручку умирающего. Слегка улыбаясь, я присел на колени, разглядывая худые палки, торчащие в разные стороны. - Какая именно? А то, знаешь, у тебя их две всё таки, - отшучиваясь, стал уточнять подробнее у подростка насчёт области, которая не давала тому покоя. - Левая. Выше колена. Скорее, - только и выдавливал из себя нетерпеливо юноша, изо всех сил сдерживаясь от того, чтоб самому не зачесаться, что за собой повлекло бы изменение позы. Я опустил ладонь на названную часть тела и стал несильно водить вперёд-назад по той, согнув пальцы. Ногти у меня короткие, так что сразу бы эффекта не последовало в любом случае. - Ещё выше. И посильнее. - Заявил напряжённый Сал. Послушно поднявшись, порой переводил взгляд вверх, на глаза парня, чьи волосы прикрывали часть лица так, что ни он, ни я не могли пересечься взорами. Достаточно удобно, на самом деле. - Да-а-а, это оно, - протянув первое слово от удовлетворения, на выдохе сказал Фишер. И от такого его произношения мне словно снесло крышу. Рукой я двинулся ещё выше, без зазрения совести уже лапая ногу, чуть сжимая и поглаживая. - Эй, Ларри, какого!..       Но я прервал возглас подростка, вновь касаясь губами "его" губ, поддавшись вперёд, на деле накрывая протез. Голубоглазый тут же притих, наверное, сгорая от стыда из-за моих движений рукой. Он бы попытался, я думаю, воспротивиться, если бы не тот факт, что он тут позировал вроде как. И до сих пор, по идее, должен быть занят этим. Других причин отсутствия противостояния я придумать не мог. Отодвинувшись, я приник теперь к уже живой поверхности, кожей касаясь чужой кожи, дыханием обжигая чужое тело, отчего на нём уже бегут стаи мурашек, и тот дёргается. Обитатель 402-й квартиры прижимает голову к телу, сокращая расстояние между ними. Когда прилило чувство повышенной уверенности в своих делах, я умело стал покусывать и лизать желанное место, всё ещё очерчивая пальцами узоры на бедре юноши. - Хэй, ты че... - Пытаясь всё же договорить предложение до конца, стал наконец выступать позирующий против прикосновений к нему и поцелуев, пытаясь одной из рук убрать мои клешни. Закончить предложение ему не дала моя вторая ладонь, которая легла поверх его джинс, прямо на пах, отчего подросток негромко охнул, вероятно, закусив губу. Я же продолжал усердно целовать бледную шею, в некоторых местах прижимая губы сильнее обычного и начиная посасывать тонкую кожу. Правая кисть же, что лежала выше левой, стала грубо, нахально оглаживать половой орган через жёсткую ткань одежды. Другая рука, выскользнув из цепких пальцев низкого силуэта, что безнадёжно пытался прервать все прелюдии с моей стороны, поднялась выше, под мешковатый пуловер юноши, и начала ощупывая теперь оголённый, плоский живот.       Дыхание окончательно сбилось, но оно не имело никакого значения по сравнению с тем, насколько сильным было моё бесконтрольное намерение завладеть этим человеком, что сидел напротив меня и был на данный момент во власти моих прикосновений. Так я считал. А сам Фишер был другого мнения.

***

      Когда я уже стал расстёгивать штаны того, дабы продолжить свои ласки в уже более интимном виде, он, что было сил, стукнул по моей голове сжатым кулаком, отрезвляя будто пьяневший от всего происходящего разум. -Ты совсем охуел что ли, Джонсон?! - Заорал парень, выбравшись из-под своего "насильника", пока я стоял на коленях, держась за ушибленную макушку и поражаясь злости голубоглазого сверстника. Сал буквально выбежал прочь из комнаты, напоследок громко хлопнув дверью.       Только оставшись один на один с самим собой, я осознал, что же могло произойти прямо сейчас, если бы вовремя подросток не вывел меня из состояния, где проклятые гормоны чуть не вынудили меня попросту надругаться над гостем, даже не спросив мнения партнёра, а хочет ли он вообще им являться. Мне стало ужасно стыдно за то, что я позволил телу взять верх над рассудком. Сначала делать, а потом думать - так в моём стиле. Хорошенько поразмыслив, я решил позже связаться по рации с мелким, поговорить. Сейчас, полагаю, ему нужно успокоиться, побыть одному. Остаётся надеяться чтобы он не послал меня к чертям после такого. Я бы на его месте, честно говоря, так и поступил. Поэтому, после стыда пришёл страх.       Взяв себя в руки и закончив мысленное самобичевание, я поднялся с пола и повернулся к незаконченному рисунку, желая разглядеть его. Присев на табуретку, я взял в руку карандаш. На наброске не хватало нижней части тела юноши. И пусть память чужим ударом у меня не отшибло, с натуры рисовать всё же лучше, удобнее. Поэтому, без возможности продолжить рисовать парня, я лишь поправил парочку неточностей в торсе и голове подростка. Завязав волосы в неопрятный хвост, я стал медленно покрывать первым слоем краски ту часть картины, которая уже была готова.

***

      Вечером, часов в восемь, я решил попробовать связаться с Салли. Подхватив средство связи, приземлился с грохотом на кровать, позволяя волосам разлететься от короткого падения в разные стороны. Провалявшись так с пару минут, всё же потянулся к красной кнопке, подающей сигнал на другие устройства. Помехи. Когда они стихли, я принялся говорить.       Первая попытка не увенчалась успехом: пытаясь позвать сверстника к передатчику, я в ответ услышал только тишину. Он даже не включал рацию. Я стал крепче сжимать предмет в руке, нахмурив брови. Голос стал громче, фразы - длиннее, а воздух наполнялся беспокойством и злостью. - Слушай, Салли-кромсали, если ты немедленно не ответишь мне, клянусь, я прямо сейчас начну дрочить и громко стонать твоё имя. - Серьёзно и раздражённо заявил я, едва ли не крича угрозу. Тут же по ту сторону отозвались помехи, затем шорохи, а в конце концов и уже знакомое пыхтение подростка. - Господи, только не снова! - Воскликнул умоляюще голос по ту сторону рации. Я хмыкнул в ответ. - Как скажешь. Я вообще из-за сегодняшнего тебя позвал. Ты уж прости меня, чувак. Не знаю даже, что на меня... - однако, договорить мне не позволили. - Да всё нормально... Я тоже хотел по этому поводу сказать кое-что. Ларри... посидим после занятий у меня? Поговорим. Об этом. - Очевидно, что говорить про мои приставания Фишеру было дико неловко. Как будто его застали за чем-то непристойным. Не совсем понимал, отчего же. А ещё, один из немногих случаев, когда при общении со мной сверстник обратился по имени. Я был счастлив услышать это. Баритон у парня хорошенький и, меня приводила в восторг его манера речи. - Как скажешь, Сал. Чем занят? - И таким образом личный, сокровенный диалог превратился в незатейливую беседу двух школьников. Мы обсуждали занятия, домашку, преподавателей. Парнишка жаловался на огромное количество вещей в коробках, что их некуда деть, так как в комнате совсем нет мебели для всего. Я же внимательно слушал, где-то высказывал своё мнение. Однако, наш разговор не содержал в себе споров или ссор, что не могло не радовать.       Попрощавшись друг с другом и пожелав спокойной ночи, мы выключили аппараты. Я отложил свою рацию в сторону и вздохнул. Затем, поднялся с кровати.

***

Меня ждала картина. Картина, на которой недорисованный Салли Фишер, повернув голову на бок, неподвижно сидит на неубранной постели, чьи ноги не были завершены из-за того, что мои внутренние демоны решили вырваться наружу и целиком заглотить жертву, что им, к счастью, не удалось. Выдохнув, я поправил высокий хвост и подоспел к своему свежему творению. Нанесённая ранее краска уже подсохла. Меня ждала бессонная ночь за любимым делом - рисованием. Салли Фишер, что же ты творишь со мной?