Наперекор Судьбе

Сразу после ужина Алькир вернулся в свою комнату принялся собирать необходимые для разгадки свитков вещи. Через пару часов они вернутся обратно. Эвамун все еще чувствовала обиду на него, но так и не понимала почему. Пока они находились отдельно друг от друга, она даже испытывала некоторую потребность в нем. Но стоило им оказаться рядом, так он начинал ее раздражать. А она даже не понимала, причину его внезапной любви к ней. Сейчас, сравнивая первые недели и последние, она ощутила, что его ненависть была даже притягательнее. Она переоделась в одну из футболок Алькира и отправилась к нему в комнату. Он уже ждал ее. Алькир лежал поперек кровати, свисая с нее головой. Он смотрел на дверь. — Тебе приглянулась моя одежда? — удивился он, на миг подняв брови. — А она твоя? — озлобленно произнесла она. Эвамун стиснула зубы и стянула футболку, оставаясь в одном белье и коротких шортах, которые она нашла только каким-то чудом. Ее никогда не привлекали такие откровенные вещи, но в этот раз почему-то очень захотелось надеть что-то подобное. Она тяжело вздохнула и легла рядом с мужчиной, швыряя в него одежду. Он поймал футболку в полете и отбросил ее в сторону. — А мне так даже больше нравится, — выдохнул он в ее ногу, заставляя мурашки пробежаться по телу. Его язык коснулся ее, дразня, и скользнул по бедру. Она отдернула конечность и вскочила. Он перевернулся на живот и, подпирая лицо кулаками, посмотрел на нее потухающим взглядом. — Ты такой ребенок… — выдохнул он. Охотник неторопливо подошел к зеркалу и начертил схему. Зеркало привычно зарябило, готовясь принять путешественников. Алькир бросил свою футболку девушке и взял небольшой рюкзак собранный накануне. Эвамун натянула одежду и скользнула вслед за охотником. Это путешествие оказалось для нее легким. В последний раз ей снова стало плохо, а на этот раз все обошлось. Только в одном из отражений она заметила что-то смутно знакомое, но тут же забыла про это. Она вышла в том же шоколадного цвета коридоре и ощутила себя дома. Что-то было во всех этих стенах такое родное. Каждая дверь стала ей знакома и открывала ей совместную историю. Вот тренировочная. Здесь она смогла преодолеть себя. Научилась падать и подниматься. Во всех смыслах. В этой комнате она смогла наконец испытать весь тот гнев, копившийся в ней по капле годами. Но из-за этого зала она потеряла то терпение, что сохраняло ее целостной. Кухня. Помогла ей открыть в себе скрытые таланты и кошмары. Тут она ощутила ту острую потребность в Алькире, но с чем она была связана Эвамун не понимала. Кухня всегда была сборищем маленьких историй Люции. Ее уроков и упреков. Это все как-то по-другому лепило Эвамун. Библиотека. Место ее уединения. Самокопания. Самобичевания. И место новых знаний о новом и незнакомом мире. Кабинет. Он стал ей наиболее родным. Эти стены видели ее разной. Здесь она и училась, и испытывала себя. И эти «отношения» с Алькиром. Все происходило тут. Кир изменил свое отношение к ней. Помог преодолеть кошмар. Но и вызвал новый. Другой кошмар. И речь даже не о той женщине с крюком. Это оказался кошмар жизни. Ненужной любви и повеления какой-то силы. Мастерская Кира. Здесь она была единожды, когда в первый день искала нужные двери. Но почему-то и это помещение оставило на ней неизгладимый след. Эвамун коснулась дверной ручки мастерской и остановилась в нерешительности толкнуть дверь. Она коснулась лбом деревянной поверхности и зависла на несколько секунд. — Ты будто прощаешься, — склонил голову Алькир и протянул руку к ее лицу, чтобы убрать упавшую прядь. — Отвали от меня, — зло выдавила она, отталкивая его руку. — Мун, что происходит? Ты слишком изменилась за последнее время… — Ты тоже, сахарный, — с вызовом произнесла она, — Да и какое тебе до этого дело? Боишься, что твоя кормушка сломалась, кровопийца? — она усмехнулась. — Неуместно, Мун. Если ты мне сейчас же все не объяснишь, моя дорогая… — он не успел договорить. — То что? Оставишь меня без мороженого? Заставишь заняться какой-нибудь чушью вроде этих схем? Кинешь мне настоящий меч и встанешь моим противником? Продырявишь мне шею насквозь? Что, Кир? — она едва не кричала. — Я ничего не буду делать. Просто я тоже не каменный, Мун. У меня есть заботы помимо тебя, но ты, к сожалению, первостепенная. Охотник развернулся и скрылся за дверью кабинета. То есть вот кем она его считает?.. Каким-то папочкой, которому можно сказать все, что угодно, а он тебя простит даже заранее. Он для нее дурак и фанатик? Откуда она вообще взяла мысль, что он будет с ней сражаться настоящим оружием? Он говорил ей про оружие только раз, когда признавался, что не хочет с ней враждовать. Значит, это она считает его своим врагом? И так неустанно твердит, что он вампир. С каких пор ее стало это так заботить? Да, он несколько раз не сдерживал своего внутреннего врага, но не так много, как в других «парах». Неужели, это из-за того, что ей этого мало? — Прости, Кир, — раздался ее голос над ним. Он лежал на диване, отвернувшись к стене, и пытался дремать, но мысли постоянно его будили и мешали провалиться в царство Морфея. Эвамун зашла в кабинет через несколько часов после их ссоры. Она почти успокоилась, и теперь ей не терпелось извиниться перед Киром. Алькир открыл глаза и посмотрел на Эвамун не поднимая лица и отводя взгляд в сторону. — Знаешь, — произнес он, — было бы все очень просто, если бы хватало одного «прости», чтобы загладить вину. Лично мне, все равно, что ты тогда говорила. Меня больше интересует причина. Она опустилась на колени рядом с диваном и положила лицо на него. Она смотрела ровно в затылок Алькира. — Я сама ее не знаю, — призналась она, — В последнее время я стала ощущать все иначе. Мне это совсем не нравится. По-моему, началось все тогда, когда ты вернулся. Но тогда произошло так много… Я теряюсь в догадках, что могло на меня так повлиять… Алькир перевернулся, чтобы смотреть на нее. В его синих глазах отражалась густая печаль. Он притянул ее лицо и осторожно коснулся ее губ своими, не осмеливаясь на большее, пока она не ответит. Она снова будто окаменела, но рискнула, положила свою ладонь на его колючую, давно небритую щеку. — Теперь тебе лучше? — спросил он, отстраняясь, но держась все еще близко. — Теперь мне мало, — выдохнула она в его губы. Она прижала его к себе и медленно встала, не разрывая поцелуй. Эвамун, словно кошка, мягко опустилась на его торс и поцеловала его еще глубже, еще более страстно. Руки охотника поползли по ее бедрам вверх, прижимая ее еще ближе. Ее пальцы нерешительно подцепили его черную футболку с надписью из белых букв «сделай это» и нырнули под нее, исследуя тело мужчины. — А ты не та мышка, какой казалась сначала, — прошептал он в ее губы. — Я вообще уже не та, кем была сначала, — парировала она, — Теперь я просто делаю это… Она провела пальцами по его волосам, увеличивая слабый хаос на его голове, и медленно стянула с него футболку, криво улыбаясь, отбросила ее в угол. — Если ты так хочешь большего… — Я очень хочу большего, — она прервала его и возобновила поцелуй. —… то давай не здесь… Я же не смогу потом нормально работать… — А ты не думай о работе, милый… — она запустила пальцы в его волосы и притянула его губы к себе, — Ты неудачное время выбрал… Сейчас я твоя работа… — Я так не могу. Он отстранился. Эвамун надула губки и сложила руки на груди, сев ровно. Алькир свесил ноги на пол и поднялся, прижав к груди еще сидевшую на нем девушку. Она взвизгнула и обхватила его пояс ногами, а шею руками. Мужчина издал короткий смешок и коснулся подставленной мышцы зубами, игриво прикусывая кожу. Девушка опустила плечо, не давая ему возможности продолжить. — Не сейчас… — прошипела она ему на ухо. — А когда? Мужчина торопливо открыл дверь в соседнюю спальню. Он бросил девушку на мягкую постель и навис над ней, устанавливая такой тесный контакт, что было трудно дышать. В глазах обоих горел огонь страсти и желания, но минута только наблюдения за глазами партнера доставляла немыслимое удовольствие. Мужчина провел языком от ее губы до виска и опустился ниже, к шее. Его серая футболка была велика ей. Плечо дразня открылось и приковывало к себе внимание. Девушка притягивала его лицо, чтобы он не сорвался в этот раз. Он послушно следовал ее велению и старался не думать о горячей крови внутри ее тела. Он судорожно провел рукой по ее телу под футболкой и наткнулся на ненавистный в этот момент бюстгальтер. Нетерпеливо сорвав свою майку с девушки, он вожделенно провел языком между грудей, спрятанных за этой черной тканью. Мужчина попытался освободить их, расстегивая чертовы крючки, но они, как назло, не поддавались. От открывающейся злобы он, рыча, потянул бюстгальтер на себя, пока тонкие бретельки не лопнули. — Ты уничтожил мой последний лифчик… — она констатировала факт, покусывая мочку его уха. — Вот и прекрасно, что он последний. Его губы накрыли ее, сливаясь в длинный страстный поцелуй. Его руки мягко вдавливали девушку в кровать, сдавливая ребра. Ее пальцы вплелись в его отросшие волосы и не давали мужчине отстраниться. Он медленно опустился на ее талию и стянул ее короткие джинсовые шорты. Она осталась в одном тонком белье, слишком резком на светлой коже. Он, дразня, провел пальцем по низу ее живота, но снова вернулся к ее лицу и груди. Мужчина осторожно покусывал ее кожу вниз от шеи, испытывая себя. Он ненадолго остановился у одного ее соска и слабо схватился за него зубами, причиняя дразнящую боль. Мужчина мягко надавил ей на грудь свободной рукой и опустил голову на ее ребра. Он дождался, пока ее эмоции немного стихнут, издеваясь больше над собой, чем над ней, и приблизился к ее губам. Он впился в ее губы, не давая ей даже вздохнуть. Слишком долго он ждал этих минут. Слишком долго боролся с собой. Слишком долго хотел ненависти. Она вцепилась в его спину ногтями и старалась не отпускать его. Это «большее», которое она так возжелала, причиняло ей странную ноющую боль. Будто сорвали коросту с заживающей раны. И боль казалась даже не физической, а психологической. Все, что она сейчас чувствовала, не было похоже на красивые сцены из кино. Это была словно пытка, которую хотелось терпеть только ради него и их долгожданной близости. Он упал рядом с ней, тяжело дыша. Его разгоряченное тело притягивало к себе дрожащую девушку. Она прижималась к его вспотевшей груди, получая чувство безопасности перед предстоящим адом их жизни.