хрустальный

Когда Юрка Плисецкий набрасывается на Виктора с объятьями. Юри хочется провалиться под землю. Для большинства людей - касаться Вити - дело обычное. Обыденное. И Юри хочет быть этим большинством. Не хочет разрушить его, как карточный домик, своими руками. Кацуки взгляд отводит, и Плисецкий, с лезвием кленового листа во взгляде, замечает изменения в нем. Злые комментарии из его уст - жалят до волдырей в сердце. - смотри, не убей нам Витю, ходячая миска с котлетами. Виктор хлопает ладонью по светлому затылку мальчишки. И улыбается. По-доброму. Иначе и не учили. - за что? - Юрио усердно трет место, где только что побывала ладонь Никифорова. Кацуки хотел бы оказаться на месте русского фигуриста. Он хотел бы оказаться кем угодно, но не хотел рождаться собой. С омерзительной меткой, пророчащей ему уничтожить свою родственную душу. Но Юри не хотел убивать искреннего человека, которым наградила его судьба, обрекая на неизбежную гибель. В России пасмурно. Даже серо. Виктор похож на свой город. На свой туманный и водный Санкт-Петербург с поющими чайками и роскошной архитектурой. - будто в сказку попал, - говорит Юри и смотрит на Никифорова. Юрио невысокий, он не может ему мешать любоваться своим родственным. - турист, - ворчит себе тихо Плисецкий. - плохо ты все тут знаешь, котлетина. Юри улыбается. Он не знаком с традициями свинцово-серого города, но знаком с Витей. У Виктора и Питера - одно лицо. И река под ними, будто веноза. Пульсирующая и живая. Юрио стоит между ним и Никифоровым. Кацуки горячо хочется коснуться Виктора. Впиться в него объятьми. Но он не может. Жизнь русского важнее всяких потребностей.