Зачем нужны империи

У Артура есть хобби, которое никто и никогда не обнаружит. Оно не вяжется с его привычным образом, и Англия сам порой удивляется ему. Если спросить тех, кто более менее знаком с британской сущностью — они ответят, что Артур любит чай, поэзию и, может быть, вышивку. На этом моменте предполагаемые опрашиваемые выдохнутся и разведут руками, мол, что тут ещё сказать? Артур Кёркленд — личность таинственная, в свои интересы других не посвящающая. Откуда нам знать, что он там делает в своё свободное время? Англию, в принципе, вполне устраивает такое положение дел. Свобода от чужих глаз — это замечательно. Когда он, уже под вечер, оставляет в покое бумаги, запирает все двери в доме и идет умеренным шагом в Кэмден-таун — за ним никто не следит. Кэмден-таун — это не единственное место, куда можно пойти. Если Артур захочет, то он направится в Ист-Энд или в Шордич. Место — не главное. Главное — это рисунки. Артур приходит сюда, чтобы потерять себя среди надувных блестящих насекомых, цветастых мультяшных изображений и черно-белых графичных зверьков. Лондонский стрит-арт как пролитая краска на бетонных стенах, и ему нравится подолгу бродить и разглядывать стилизованные надписи, гротескные портреты звезд, высунутые языки ящериц. Нередко попадаются политические граффити: тут антикапитализм, тут антиимпериализм, тут и вовсе старая добрая мать-анархия. Артура они, вопреки ожиданиям, не задевают. Ему гораздо важнее отыскивать в подземных переходах что-то перекликающееся с его настроением. Артур приходит и видит вещи, которых на самом деле нет: они отскакивают от стен и застревают на сетчатке изображениями электронных сигарет, аспирина, карточных домов, голодных осклабившихся ртов, огромных заводных часов. Он выдыхает клубы водяного пара и запихивает руки поглубже в карманы клетчатого пальто. Артур Кёркленд приходит в Кэмден-таун. Садится, невзирая на следы краски и мела, на асфальт. И смотрит.

***

Список действующих лиц пополняется: Томас Уолш, он же Уэльс, на редкость спокойный и флегматичный субъект, чей круг интересов вращается около нового сорта гортензии, а не роста мирового ВВП. Зачастую воспринимается окружающими как близнец Англии, хотя вообще-то он куда старше последнего. Внешне схож с Артуром. Уныло скрипит дверь. Шелестит бумага, утробно гудит принтер, пахнет чернилами и чем-то кислым. Кто-то во втором ряду сморкается в платок, в соседнем кресле звучит смешок. Шиканье. Зал затемняется и освещается вновь.

***

Все считали их близнецами. Они действительно напоминали друг друга внешне, хотя, на взгляд Артура, Уэльс больше походил на его обесцвеченную, размытую дождями и временем, версию. Радужка чужих апатичных глаз углублялась с болотно-зеленого в серый, и сквозь этот цвет Томас смотрел на мир со скукой, будто сам совершенно не относился к нему. Взгляд Уолша в точности копировал взгляд кота, глядящего на свое отражение в бензиновой луже: и, естественно, с такой жизненной позицией Уэльс не мог не стать белой вороной в их, и без того не шибко блещущей высокими стандартами, семье. На приязнь Шотландии и неумелые попытки сблизиться от Ирландии он отвечал сухим приличием, на фразы Англии же реагировал по мере необходимости. Все знали, что Уэльс откровенно не любил людей. Вместо этого он боготворил цветы, и его сад буйно и пряно цвел нарциссами, пионами и гвоздиками летом и весной, а зимой впадал в мертвый сон. Все это время за растениями следил стеклянный и надежный взор хозяина, а потому цикл повторялся из года в год с точностью размеренных биологических часов природы. Иногда, правда, стекло крошилось, и в такие моменты эти серые глаза без всякого видимого повода вдруг оживали, будто бы, в самом деле, становясь ярче. Тогда они приобретали лукавый ехидный блеск и даже смеялись, но гораздо чаще молчали столетиями, обогащая сад Уэльса новыми соцветиями левок. Томас Уолш, как вы уже могли понять, был странным человеком, чудаковатой страной и достаточно своеобразным старшим братом, вспоминавшим про существование Артура где-то раз в месяц, да и то случайно, наткнувшись на сводку футбольных новостей с Манчестером. Кёркленд же на своем опыте знал, что одиночество удобряет розы не хуже навоза и особо не дергал Уолша, но была одна вещь, так или иначе вынуждавшая их всех к социализации. Сезонные отчетности. Сезонные отчетности не щадили никого. Англия посмотрел на медленно каменеющую гору черновиков и преодолел желание закатить глаза. Канцелярщину определенно придумал Дьявол с французами. Рука смяла листок с неказистой надписью о снижении ставок по рефинансированию и попыталась сбросить его в корзину для мусора, но промахнулась. Томас, Благослови Господь его смирную душу, сделал вид, что не заметил это мелкое фиаско. Помимо скопы бумаг рабочий стол Кёркленда украшали давно неиспользованная пепельница, пожухлый лист поздней осени и фрейдистский символ в виде карандаша. Англия поставил сжатую грубую роспись с лихо закрученным хвостом и подумал о том, что в двадцать первом веке документы в бумажном виде присылают только мудозвоны. Он издал мрачный смешок. Уже седьмую минуту он думал над тем, как ему стоит начать (а в перспективе и закончить) одно благотворительное письмо. Для сего излияния королевской воли требовалось выдержать классический стиль, и при этом дать понять адресату, что ему оказывается одолжение, которое, в зависимости от последующего поведения организации, может быть и не оказано в будущем. Письмо начиналось с ровного «Доктору А. Клефу…» и на этом же обрывалось, предоставляя читателю свободный полет фантазии. Задолбавшийся в край Кёркленд начинал всерьёз помышлять о том, чтобы отправить документ как есть. Доктор Клеф оценит. В конце концов, Артур никогда не считал себя выдающимся писателем. — Шотландия хочет, чтобы ты защитил экспорт его виски после Брексита, — Уэльс ненавязчиво прервал затянувшееся молчание. — А больше Шотландия ничего, часом, не хочет? — Это значит нет? — безэмоционально уточнил Томас. Артур вывел еще одну беглую подпись и посмотрел на него. — Это значит, что меня сейчас в последнюю очередь интересует судьба алкогольной продукции Скотта. Уэльс промолчал и посмотрел в окно. По ту сторону рамы вспорхнула и улетела голубянка с крыльями цвета небесной дороги. «Дорогой Доктор А. Клеф, смею вас заверить, что Её величество Королева Великобритании…»

***

— Водятся ли в Англии львы? Если ты не занимаешься политикой, политика занимается тобой. Фраза обладала справедливостью по отношению к людям; странам же она являлась в виде сурового жизненного кредо. Ни один политик, будь он хоть трижды распиарен газетами, скандалами и цитатами в интернете, не страдал от собраний так, как страдал от них любой клочок земли, по глупости назвавшийся государством. По неизведанной причине считалось, что страны получали извращенное удовольствие от просиживания задниц и перелетов за казенный счёт налогоплательщиков, так что собрания полагалось устраивать не реже семи-восьми раз за месяц и проводить их с размахом фуршетного стола: заседание европейских стран на завтрак, легкая международная конференция на закуску, роскошный саммит большой двадцатки на обед, скромное заливное из мирного совещания в перерыве, и, наконец, чудесная нажористая встреча стран на ужин! Одна половина этих съездов была абсолютно бесполезной, а другая и вовсе вводила в тоску, но у них, как и у всего другого, имелась своя, взращенная глобализмом и паранойей, идеологическая подоплека. Своим постоянным присутствием ты якобы доказывал, что не строчишь по ночам фашистские агитки, не продумываешь план захвата мира и, что было не менее важно, не водишься с Россией. Кёркленд кашлянул в кулак: — Прошу прощения? — Водятся ли в Англии львы? — все в такой же настойчиво-игривой манере повторил голос, вынуждая Артура бросить косой стылый взгляд через плечо. Сказать по правде, Артур думал, что Россию как обычно не пригласят. В сфере последних событий это было совершенно логичной мыслью, но Брагинский всегда упорно сопротивлялся логике и почему-то был здесь, вопреки всему и вся. Англия сперва подумал, что это жалко, потом — что недурно, а вот сейчас думал, что только этого северного мерзляка ему и не хватало. Странный сумасшедший Брагинский с его странными сумасшедшими вопросами. — Полагаю, что нет. Но и в России, насколько мне известно, не водятся двуглавые орлы. Собрание закончилось двадцать минут назад. Преобладающее большинство стран уже ушло, оставив после себя бумажные стаканчики из-под кофе и дурную энергетику. Некоторые из оставшихся любопытствующих вытянули носы, якобы незаметно разглядывая их с Брагинским фигуры и, вероятно, надеясь узреть как последний сорвется и пришибет Англию прямо в этом скверном, пахнущем средством для мытья стекол, зале. «Хрен им», — со смешанным чувством злорадства и тоски подумал Англия, вертя в руках собственный бумажный стакан с недопитым дешевым Флэт уайтом. Россия был спокоен — спокоен не как человек, которого весь последний месяц обвиняли во всем, включая распятие Христа, а как благая Мать Тереза. Справедливости ради, Кёркленд тоже начхал на прилагаемый к ситуации шаблон: «О Господи, надо мной навис гребанный Брагинский». Честно говоря, он просто не почувствовал должного энтузиазма при мысли о том, что сейчас придется прыгать до потолка ради изображения оскорбленной гордости. В конце концов, приличные зрители для данного дела уже ушли – ни Франции, ни Америки рядом не было, а ради пролов Артур стараться не будет. Те, наверняка, даже не смогут оценить профессионально отработанные временем интонации и то, насколько хорошо ему дается фраза: «Великобритания не обязана предоставлять агрессорам никакую информацию» на третьей минуте диалога. Кёркленд решил, что никто из них не подохнет от небольшой беседы. Решение было смелым и амбициозным, и явно бы не понравилось консерваторам. Частично в столь необоснованном новаторстве был виновен фатализм, с которым он жил уже почти три месяца. Его стоицизм доходил до того, что если бы правительство сказало ему, что Далай-лама в сотрудничестве с мишками Гамми зомбирует американских детей, он, не задавая лишних вопросов, попросил бы передать Джонсу официальные соболезнования. И подумал бы о том, что неплохо было бы колонизировать Тибет хоть сейчас, а то в 19 веке чертов Брагинский так и не дал этого сделать. Да, все плохое упиралось в фигуру чертового Брагинского. Бра-гин-ско-го. Россия захохотал. Те немногие, кто наблюдал за этой картиной, съежились и занялись своими делами. Артур их не винил — зрелище действительно было не для слабонервных. Сам же Англия когда-то ширялся героином, знал Россию дольше века и обладал навыком сохранять непоколебимое выражение лица в самых каверзных ситуациях, а потому он еще раз встряхнул бумажный стаканчик и отправил остатки кофейно-молочного в свое горло. — Удивительно — низко промурчал Брагинский, выводя голосом дикое ласковое рычание, обособленный род звериной нежности. В его медвежьих интонациях Англия почувствовал смутно теплящуюся угрозу и едва удержался от того, чтобы не встряхнуть плечами. Пришлось молча вытерпеть осевшее на него густое давление, черную, похожую на копошащихся угольных котят, ауру. — А кто же тогда ты? Артур не отреагировал на эти слова должным образом. Боковым зрением он видел, как светлые, почти седые и похожие на колючее снежное облако волосы лезли России в глаза, но тот никаким образом не предпринимал попыток убрать их. Это вызвало в Англии легкое раздражение: подобное чувство он испытывал каждый раз, когда видел разного рода несуразицу вроде незастёгнутой ширинки или незавязанного ботиночного шнурка. — Человек. Страна. Это важно? Артуру было даже немного любопытно. Пока что диалог о семействе кошачьих был начисто лишен смысла и представлял из себя обсуждение сферического льва в вакууме. Такая пацифистская, можно сказать смиренная реакция Брагинского на внешнюю политику удивляла, и Англия закономерно ждал подвоха. Предзакатное солнце пробивалось к ним через окно с яростью ста сорока ламп, отчего тень Артура пассивно сцепилась с тенью Брагинского. Кёркленду неимоверно хотелось взять и уложить снежные колкие вихры к затылку. — Ну, — Россия бесцветно улыбнулся. В ту же минуту кондиционер, словно бы преисполненный твердым намерением снизить температуру до минусовой, заработал с тройной силой. — Не то, чтобы это было важно. Просто перечитывал на днях Книгу Экклезиаста и наткнулся на одно интересное выражение о том, что лучше быть живой собакой, чем мертвым львом. Знаешь, я сразу вспомнил о тебе. Что ж, подвох не заставил себя долго ждать. — Не знал, что ты настолько религиозный, — холодно произнес Кёркленд. Два-процента-от-мировой-экономики вздумал учить его жизни, как забавно. В том, что это был открытый выпад, если не сказать, наезд, он не сомневался. В их сообществе каждое слово имело свой вес. Артур не знал, чего в нем на данный момент было больше — раздражения или удивления от того, что Россия, пусть и неофициально, решил показать Англии клыки. «Всё же, — мысленно усмехнувшись, подумал Артур, — Россия то ещё животное». Интересно, а гладить это зверье можно? А то эти патлы на глазах прямо-таки выбешивают. — Если ты хочешь высказать мне какие-то претензии, — медленно начал Артур, перекатывая на языке каждое ледяное слово, — то изволь делать это в присутствии официальных представителей власти. Развернувшись в пол-оборота он встретился с ним взглядом. К его неудовольствию, солнечные лучи, пропущенные через бронированное стекло зала, как через мясорубку, извращали реальность. Неправильно осветляли Россию, нелепо золотя ему кончики волос, словно иконе. А вот Кёркленду место в темном углу и твидовый пиджак придавали едва уловимое сходство с домашним тапком. Иначе говоря, для словопрений его положение было невыгодным. — О, это не претензия. Наверное, — Россия опустившись на колено, положил руки на стол, за которым сидел Англия. Белые и грубые, как архаичное сочетание мягкости и силы, с четко прочерченными линями сердца на ладонях. Сложив их крестом, он склонил голову в бок, глянув на Артура своим бешеным глазом цвета астрала. Чертополоховый астрал смотрел на него снизу вверх со странным лукаво-предупреждающим выражением. — Я просто забочусь о тебе, хотя ты этого, объективно говоря, не заслуживаешь. Кёркленд молча приподнял бровь. По траектории его желудка пробежала ящерица истеричного смеха, отчего тело слегка дернулось в приступе немого спазма. — Ты прав, — лишенным трагизма голосом произнес Артур, — Я того не стою. Будь столь любезен, избавь меня от своих недотыкомок и беспричинных забот. Зал, оказывается, совсем опустел. Заботливый дьявол в шарфе смотрел на него пристально и внимательно, без какой-либо тени смеха на лице. Кёркленд вдруг понял, что ему достаточно было протянуть руку, для того чтобы коснуться головы России. Это неожиданное открытие сбило его с толку, и в голове зародилась странная уверенность: ему показалось, что он знает откуда-то точно – у России очень холодный лоб. Кондиционер вдруг издал жалобный тонкий вой и перестал работать. — Беспричинных ли? — странно улыбнувшись одними губами спросил Россия. Прежде чем Артур успел как-либо среагировать на этот выпад, Брагинский поднялся, бесшумно развернулся и направился к выходу, напоследок тряхнув головой и дунув на лезшую в глаз прядь. Англия посмотрел ему вслед и нервно усмехнулся, вспомнив, что собрание планировали растянуть, и часть тем была перенесена на завтра. — Что же готовит нам день грядущий, — тихо хмыкнул Кёркленд. Все в нем кричало от недоумения.