Купидаун

ВТОРНИК

Денис Родионов ко всему относился с азартом. Вот и сейчас, ведя мяч к кольцу, он не задумывался о взмокшей челке, паклями прилипшей ко лбу, задравшейся комком футболке, и почти нечеловеческом рыке, по временам вырывавшемся из его уст. «И ведь колени больные», - Костя невольно засмотрелся на ноги своего одноклассника. Ноги были красивые: в меру волосатые и смуглые. С костиной черной шерстью на бледных гореступах не сравнить. «И тело красивое, - откинувшись на скамье, мазохистки отметил Петров. – Гибкое и сильное». Сам Костя и не помнил, когда в последний раз участвовал в занятиях физкультурой. В начальной школе он был удивительно болезным мальчиком, потому бабушка, пользуясь давним знакомством с физруком, обеспечила внуку вечный абонемент на скамье запасных. И хотя бабуля уже четыре года в гимназии не работала, да и Костя превратился в рослого парня, всё лето вкалывающего на грядках за четверых, негласное освобождение за ним так и закрепилось. Последние годы старшей школы уроки физической культуры Костя пережидал в раздевалке, по временам выползая из убежища, чтобы помогать с судейством и выполнять указания «принеси, подай». Теперь же Петров покинул убежище, чтобы проследить за своим объектом. У объекта, пожалуй, был один достойный соперник – Толян Бикеев. И Родионов, и Бикеев были лучшими игроками сборной гимназии. Во время игры в одной команде им удавалось здорово дополнять друг друга: хитрость и маневренность Дена идеально дополняли технику броска Бикеева. Но стоило им оказаться по разные стороны баррикад, давнишняя вражда между ними поднимала свою склоненную голову. Толня наседал на силу и пер, как танк, Ден же просчитывал его ход за ходом, предугадывая комбинацию еще в самом зачатке. Костя невольно болел за Дена, и смотрел на Дена, и восхищался им. Так тащатся от людей, которые что-то делают хорошо. Не завидуют, а восхищаются чужим профессионализмом и ловкостью. «Давай, давай…Ну, веди, родной! Веди», - вел мысленный диалог Петров, не в силах оторваться от напряженной игры. Костя чувствовал, как взмокли ладони, и на висках выступила испарина. Он даже над скамейкой чуть приподнялся, будто готовый вот-вот бежать. И Родионов дал. Подлетев к корзине, этот Тарзан из каменных джунглей так зрелищно поцеловал мяч с корзиной, что даже у физрука несдержанно вырвалось: «Вот так, бля…!». «Надо ж», - вторил мозг улыбающегося Петрова. Костя пялился на Родионова с идиотской физиономией, когда тот, перехватив восторженный взгляд, мягко улыбнулся в ответ. Смущение тут же заволокло Петрова, даже уши покраснели, и он поспешил поскорее перевести взгляд, словно его застали за чем-то дурным и нелицеприятным. - Слышь, Ден, ну ты зверь, - восхищенно заявил взмокший Шмелев. – Вот, что значит Ксюха смотрит со скамейки. Драцук действительно восседала в противоположной стороне зала, царственно помахивая своему победителю. Как только судьбоносный мяч был забит, ее стройная высокая фигурка тут же направилась обнимать Родионова… «Неприятно», - отчего-то подумал Петров и поспешил на математику.

***

Родионов умел перестраиваться. Пожалуй, только по нему нельзя было определить, что минувшим уроком была физкультура. На математике Ден в отличие от остальных не стенал от жажды, не распространял шлейф пота, не светил свекольными пятнами на щеках. Глядя на него, вообще можно было подумать, что он только что из дома, нарядный и аккуратный, как всегда. Однако теперь эта чертова «совершенщина» Петрова бесила. Раздражало и то, что этот благоухающий любимчик судьбы уселся рядом с ним, будто ни в чем не бывало, и улыбался. Улыбался так искренно и непосредственно, словно имел на это хоть какое-то право. - Ты воняешь, - бескомпромиссно заявил Петров и для большей наглядности отодвинулся в сторону. Сказал и испугался. Родионов замер тут же, точно выключенный робот. Косте показалось, что его сосед вдруг заледенел: голубые глаза обросли льдом, а губы сжались в тонкую ниточку. Денис не произнес ни звука в ответ, отвернувшись в сторону доски. Для него будто бы весь мир теперь сосредоточился в крошечном отрезке пространства перед глазами. Костя тяжело сглотнул и ощутил накатывающий груз вины. Бетонным грузом она опустилась на плечи, будя заспанную совесть. Надо было как-то извиниться, но как Петров, пялящийся во все глаза на соседа, придумать не мог. Идеальный профиль Родионова, в котором взгляд Кости, казалось бы, мог прожечь дыру, и не шелохнулся. «Какой ты, черт возьми, красивый все-таки», - вздохнул Костя и ткнул коленом соседа. Жест получился глупым и каким-то заискивающим. Механизированная машина осталась равнодушной. «1:0», - улыбаясь, вел внутренний диалог Петров. Его нога еще с большим усилием уперлась в ногу соседа, тесно прижавшись на некоторое время. Тень улыбки проскользнула на лице Родионова, тут же стираясь самоконтролем. «1:1. Да вы палитесь, господин хороший!», - ликовал Костя, готовясь к следующему толчку. Но бойцовскому приему не суждено было состояться. «5:1», - мысленно чертыхнулся Петров, понимая, что рука Родионова, теперь покоящаяся на его колене, отправила нерадивого соперника в нокаут. Костя сидел красный, как созревший помидор, видя свое отражение в смеющихся глазах соседа.

***

Петров искренне старался не рефлексировать, не анализировать происходящее. Но даже февральская стужа, встретившая его на выходе из школы, не смогла выветрить из головы мысли о Родионове. Всё это было как-то неправильно. Выходила торная дорожка, ведущая Костю неизвестно куда. -Эй! Петров! «Ну нет, только тебя мне и не хватало!» - застонал горе-махинатор, замечая приближающегося Бикеева. Тот явно не церемонился, «по-братски» ударяя Петрова по плечу. - Ты чё тормозишь-то, Костя? - В смысле? - Прокатись, бля, на коромысле! – сплюнул Бикеев. – Родионов на тебя наседает, а ты морозишься. - И что мне за ним по пятам ходить? – ощетинился Петров. - По пятам не надо. Хотя за комп мог бы и пошестерить! Сегодня у них сходка какая-то в литературном клубе. - И? Я-то тут, с какого бока? - Петров, ты вроде умный пацан! Иди, бля, приобщайся к прекрасному!

***

Костя всегда много читал. Литература в семье Петровых была кем-то вроде закадычного друга. Еще не зная букв, не умея складывать слоги, Костя засыпал под старинный напев русских сказок. Он еще крохой знал, что книга – это волшебство. И мама с бабушкой невольно становились волшебницами, которые эти письмена себе подчиняли. Пираты, сокровища, настоящие друзья, невероятные приключения, далёкие земли… В книгах были жизни. Множество жизней, заключенных в желтоватые страницы, заточенных до того момента, пока ты не прикоснешься к ним. Но сам Петров никогда не писал. И понятия не имел, кто из его одноклассников дружит с пером. Нет, он, конечно, слышал про литературный клуб «Нерв», но сам на «поэтических ужинах», организуемых этой сектой бумагомарателей, не бывал. Ожидание и неизвестность создавали внутри него уже ставший привычным мандраж. Но то, что Петров увидел, появившись в дверях школьного актового зала с опозданием, заставило его опешить. Все присутствующие сидели на полу. Вокруг сцены были разложены маты, крытые покрывалами с нелепой бахромой, на которых в хаотичном порядке располагались знакомые и незнакомые Косте лица. В зале стоял интимный полумрак, как-то иначе расцвечивавший уже ставшее привычным школьное помещение. Петров честно старался не шуметь, но его появление все, несомненно, заметили. Девочка из параллели девятых классов, стоявшая в этот момент на сцене, открыто разулыбалась и искренне пригласила опоздуна присоединиться. Костя растерялся еще больше, не зная, куда пристроить свое бренное тело, и чувствовал себя слоном в посудной лавке. К счастью, Родионов, очевидно заметивший соседа по парте, подал тому знак рукой. Напряжение подоспало только в тот момент, когда Костя, наконец, уселся на ковры, прекращая разыгрывать из себя инсталляцию соляного столба. - Вот это сюрприз, - протянул Денис, будто впервые рассматривая Петрова. - Решил приобщиться к прекрасному, - кряхтя отозвался тот, принимая комфортное положение. Отчего-то рядом с Родионовым становилось… уютно. Тем временем девочка со сцены, кажется Катя, дождавшись, пока неожиданный гость уместит свое крупное и неказистое туловище, продолжила вести «ужин». Кого-то на сцену приглашали, а кто-то выходил сам. Всё имело вид домашних посиделок с претензией на окультуривание. Пара стихов Костю позабавила, а пара заставила невольно поморщиться, ударяя по лингвистическому слуху отсутствием рифмы и ритма. В качестве лекарства захотелось тут же закинуться Бродским или принять Пастернака внутривенно. К пятой выступающей Костя чувствовал себя уже вполне расслабленно, разнюхивая туалетную воду Дена и разглядывая разношерстную публику вокруг. Народа было немного, а парней из этой могучей кучки и того меньше. Не считая себя и Родионова, Петров разглядел двоих. - А теперь мне бы очень хотелось, чтобы это девочка всё же вышла на сцену и прочла свои стихи, - Катя протянула ладошку, показывая куда-то в зал. – Руна, пожалуйста, мы тебя просим. Зал отозвался весьма бодро, скандируя, по-видимому, известный всем присутствующим псевдоним. Петров чуть было не заржал, узнав в Руне Машку Прокобатько. Машка была изгоем из параллельного одиннадцатого. Выкрашенная черной ваксой, с вечной готической символикой на рюкзаке, она была откровенно несимпатична. Крупная, дурно накрашенная, непохожая на других, Машка была из тех, кого не берут в стаи. К тому же ходили слухи, что она лесбиянка, и без памяти влюблена в американского типа красотку Драцук. Однако, как только Прокобатько поднялась на сцену, челюсть Петрова неумолимо поползла вниз. Машку было не узнать. В ней поселилась уверенность, отзывавшаяся в ее голосе и в умах слушателей рефреном: Я тебе рашнурую душу И заставлю меня коснуться. В этой пЫли от слов ненужных, Как бы вместе не задохнуться. Улыбнись, не опасен даже Мой оскал в тишине подлунной. Ты была со мной в эту осень, Зашнурованной, но безумной. Мне опять от тебя не спится, Душит жар одеяла в койке. Вот бы зимы опять подлиньше, Все бы стали бы поспокойней. Надышалась бы полной грудью Зимней стужи, снегов слепящих, Чтобы стать для меня весною Самой нужной и настоящей… Костя слушал Руну, отмечая несовершенство слога, но отчего-то верил ей. Он так увлекся происходящим на сцене, что не заметил, как накрыл руку Родионова своею. И чем драматичнее и чернее становились стихи, тем сильнее Петров сжимал аристократические пальцы соседа. Одумался падкий на характерные стихи Костя только в тот момент, когда Прокобатько сошла со сцены. - Извини, - залепетал он тут же, глядя в рассеянные глаза Родионова. – Я случайно. Тот как-то картинно усмехнулся и жестом изъявил Кате свое желание выступать следующим. Пока Ден поднимался на сцену, в душе Родионова формировался какой-то ком. Костя очень боялся, что ему не понравится. И это нервическое ожидание плавало по венам ровно до того момента, когда ставший почему-то родным голос прорезал тишину: Боль не давит, не стонет, не колется, Только мечется там внутри. Ей не нравится беспокоиться, Но покоя ей не найти. И затравленная, и запуганная Злым ударом сердечных мышц , Она кровью гонима, мучится В череде сосудистых ниш. И не надо не лей ей белого… Не задушит ее, не убьет. В это пьяном разгуле тела Она вместе с тобой уснет. Не дыши в нее травами красными, Она мака срывает цвет И танцует потом прекрасная, Пока в теле тебя нет… Эта боль совсем не вязалась с королевской особой, знакомой Петрову. Костя не знал, как соединить, стоявшего на сцене парня с подрагивающими ладонями со своим одноклассником. Но самое страшное: состояло в том, что Косте очень хотелось «потрогать» настоящего Дена, докопаться до его неприкрытой сути. «Что же ты такое, Родионов? Что же ты такое!»