Контражур

      Дышать всё тяжелее, комнату заволакивало сизой пеленой едкого дыма. Она смотрела безучастно, будто не слыша треска горящих балок, звона мечей и криков раненых. Жар разъедал кожу, выжигал лёгкие изнутри, но Ирилет даже не пробовала сдвинуться с места. Её словно оглушило последним пронзительным воплем и, впервые за долгие годы, в голове стояла звенящая тишина, такая желанная, такая пугающая. Всё кончено, а умирать больше не страшно. Так не об этой ли музыке жизни твердила старая скрипучая дверь? Горькая ирония.       Напротив — бледное лицо, обрамлённое рыжими волосами, словно тоже охваченными языками пламени. Несчастного Хранителя, встревоженного и полного боли, снова лишили дома и предали, хоть он пока и не знает кто. Она не станет просить прощения, не будет умолять. И пусть это будет похоже на исповедь, уже неважно. Её слова против эбонитового клинка в умелых руках, последний бой, в котором все проиграют.

***

      Всё могло быть иначе. Ничего могло бы не быть. Раз. Стрела рассекает воздух и вонзается ровно в центр мишени. Ей двенадцать, и она одна в роще, что раскинулась поодаль от деревни. Уже спустились сумерки, но Ирилет давно потеряла счёт времени, слишком увлеченная охотой на воображаемого оленя. Шелестящий Голос в её голове красочно описывал погоню, указывая направление, помогая разглядеть в спутавшихся ветвях, ведомых ветром, петляющий между деревьями силуэт.       Голос был мастером самых разных историй. О приключениях, королях, сокровищах и хитрых авантюристах, коварных заговорах и говорящих статуях Сиродила. Он пришёл из ниоткуда и стал их маленьким секретом от всего мира, обещающим защитить от бед. Тогда Ирилет казалось, что её озарила улыбка Девяти.       Этим вечером история была интереснее прочих, ведь оказалось, что под личиной оленя скрывался сам Хирсин, жаждущий Охоты. Его копыта отбивали Кровавый Призыв, причудливо меняя местами охотника и добычу, пугая Ирилет до дрожи жутким азартным воем. Она храбро отбивалась от безумных гончих, пытающихся загнать её в Угодья, запутывала дорожки следов и со всех ног удирала от огромных Зверолюдей, не замечая, как пролетают часы. Когда она наконец спохватилась, на небе уже сияли звёзды, а две луны освещали всё вокруг своим холодным светом. Наказ отца был прост, но строг — возвращаться до темноты. Помянув даэдра недобрым словом, Ирилет подхватила колчан и поспешила в деревню.       Она застала лишь пепелище. Вокруг собралась толпа зевак: кто-то сочувствующе качал головой, кто-то просто пялился на обуглившиеся остатки того, что когда-то было её домом. Всё это казалось скверным сном или глупой шуткой. Люди переговаривались меж собой, но слова словно доносились издалека.       — Вот же… Вспыхнул ни с того ни с сего…       К горлу подступила тошнота. Ирилет оглядывалась, ища глазами лица близких, но вокруг было лишь серое месиво незнакомых фигур.       — Наверняка не обошлось без колдовства. Треклятые маги, даэдра их побери!..       Из-под ног уходила земля. Они ведь не могли... Они ведь не?..       — Никто не выбрался? Несчастные…       До неё долетали отрывки фраз, а она изо всех сил пыталась совладать с подкашивающимися ногами, чтобы не упасть на почерневшую землю, на ещё не успевшие дотлеть обломки. Два.       — Замолчите… — Ей хочется кричать, но выходит только сдавленный хриплый шёпот.       Никто не видел её, маленькую разбитую девочку с трясущимися губами. И она понеслась, не помня себя. Всё равно куда, главное — прочь. И может, если бежать достаточно быстро, получится сбежать даже от ужасающего осознания, тянущего к ней свои уродливые костлявые пальцы.       — Моё бедное дитя… — тихо произнёс Голос, когда Ирилет, обессилев, упала у подножия огромного дуба. — Я чувствую твою боль. Твой гнев.       Она зажала уши, не желая слушать, вцепилась пальцами в спутавшиеся волосы, будто пытаясь выдернуть их к чертям.       — Я помогу тебе найти тех, кто это сделал. Найти и отомстить.       Даже после того, как Голос умолк, она ещё долго не отнимала рук от ушей. В голове было пусто. Так пусто, будто все мысли вытряслись по дороге.       Три. Из оцепенения её вывел послышавшийся неподалёку волчий вой. Вдруг тоже захотелось завыть вместе с ними, истошно, надрывно, но она заставила себя подняться и, слегка пошатываясь, начала прочёсывать прогалину на ощупь, ища сухие листья и ветки для костра.       Четыре. Ирилет невидящим взглядом смотрела, как разгорается пламя, как жадно оно проглатывает гнездо из листьев, облизывая тонкие ветки. Сколько не тянись к нему — всё без толку, теплее не станет. Ей бы хотелось, чтобы были слёзы, оплакать погибших, почтить их память, но внутри осталась только пустота да копоть, ничего живого. Нечего больше спасать.       Она просидела до утра, не сомкнув глаз, почти не двигаясь. Голос нашёптывал ей о страшных людях, клинках в ночи, несущих смерть, о нерушимых клятвах и Контрактах, начерканных чужой кровью. Он звал. Звал долго и протяжно, словно напевая. И наконец, она услышала.       Пять. Маленькая-большая клятва у дотлевающего костра и шелестящий смех, вторящий её словам. Да превратится горечь в силу, да зальёт землю кровью убийц. Да свершится Очищение.