Контражур

      Дорога до Вайтрана была как в тумане: слишком долгая и без единого ориентира. Но Голос направлял уверенно, через безлюдные тропы хвойных лесов, через поляны и брод холодной реки. Ирилет почти не останавливалась, опасаясь случайных встреч и их губительных последствий, лишь иногда позволяя себе забыться неглубоким сном.       Когда на горизонте наконец показался обещанный город, с её губ сорвался вздох облегчения: он действительно был, самый настоящий, с башнями и развевающимися золотистыми флагами, с изогнутой линией массивных ворот. Совсем рядом.       Она обогнула разрушенную крепость, спускаясь с вершины холма неторопливо и осторожно, хоть и хотелось бежать сломя голову, чтобы поскорее оказаться по ту сторону стен. Снова ощутить иллюзию безопасности; пусть ненадолго, но прервать череду безумных дней, слившихся в один бесконечный кошмар.       Стражники у ворот кажутся высеченными из камня статуями, недвижимыми, равнодушно смотрящими сквозь неё. Но когда Ирилет подошла совсем близко, один из них вдруг ожил, чуть наклонив голову, и, после небольшого промедления, потянул на себя тяжёлую дверь.       — Спасибо, — неуверенно кивнула она, но дребезжание петель скомкало слово до тихого свиста.       Вайтран жил своей жизнью, громкой и бойкой, звеня металлом кузницы, говоря множеством голосов наперебой. Непривычно большой и людный, сбивающий Ирилет с толку. Но ноги сами несли вперёд, мимо шумной рыночной площади, прямиком к порогу таверны с широкой вывеской, гласящей: «Гарцующая кобыла».       Она решается зайти не сразу, топчась на месте, памятуя рассказы о мертвецки пьяных нордах и шумных гулянках, где, неудачно попавшись под руку, можно было не сносить головы. Но странное шевельнувшееся в груди чувство толкнуло Ирилет вперёд, навстречу звону лютни и теплу очага.       Больше некуда возвращаться, больше некуда бежать.       Внутри было на удивление просторно: вместо ожидаемой толпы — лишь горстка людей, ведущих неторопливый разговор и лениво тянущих мёд. Стоящий в центре зала бард, казавшийся совершенно поглощённым своим занятием, наигрывал песнь без слов, а Ирилет не могла оторвать глаз от бегающих по струнам пальцев. Это была словно незримая древняя магия, завораживающая, повергающая в трепет. И, наверное, если бы он продолжал играть вот так до самого вечера, она бы осталась и слушала, слушала, слушала…       — Чего тебе, остроухая? — оклик хозяйки привёл её в чувство. — Тебе, кажется, ещё рановато разгуливать по трактирам в одиночку.       Женщина разглядывала её из-за стойки, небрежно протирая пивную кружку. Она не выглядела раздражённой — скорее обеспокоенной. Тонкие брови изогнуты, а между ними залегла морщинка. Такое же выражение Ирилет помнила у матушки, когда та в спешке готовила лечебное зелье для отца, поранившегося на охоте.       — Мне нужна работа, — негромко, но твёрдо отозвалась Ирилет.       Хозяйка отложила тряпку в сторону и окинула её придирчивым взглядом: от копны нечёсанных медных волос до испещрённых паутиной ссадин колен.       — Сиротка? — уже мягче заключила она.       Ирилет коротко кивнула.       — Ох, Талос милосердный… — Женщина шумно вздохнула, словно раздосадованная собственной сердобольностью. Немного помолчав, она продолжила: — Работа, говоришь? Ну-ну… Давай, хватай-ка метлу, и посмотрим, будет ли от тебя прок. Вздумаешь лениться — тут же вылетишь на улицу, поняла?       Ирилет закивала энергичнее прежнего.       Хульда оказалась добрейшей женщиной, несмотря на желание казаться суровой хозяйкой. Она познакомила Ирилет с Морганой, улыбчивой бретонкой с кухни, Локафом, тем самым бардом с волшебной лютней, и даже разрешила ей жить в крошечной каморке на втором этаже таверны. Теперь каждое утро начиналось с быстрого стука и приглушённого:       — Милая, спускайся!       Она подскакивала тут же, несмотря на прерывистый тревожный сон, бежала вниз, желая помочь всем, чем только могла. Протереть столы, вымести пол, перетаскать с заднего двора поленья, помочь с готовкой. Она старалась отплатить за их сердечность и свою маленькую ложь, которая каждый день колола где-то под рёбрами. И пусть назваться чужим именем было не самым большим злом, Ирилет хотелось быть с теми, кто дал ей кров, честной до самых мелких деталей.       — Тебе предстоит многому научиться, дитя, — шелестел Голос в её голове. — И пусть осторожность станет твоим верным соратником.       Иногда, несмотря на волну обжигающего стыда, Ирилет ловила себя на мысли, что хотела бы забыть. Чтобы её и правда звали Фьола, чтобы она могла всю жизнь прожить так: украдкой пытаясь повторить настойки Морганы, после которых всю усталость словно снимает рукой, выпрашивая Локафа показать ей ещё одну короткую мелодию. Чтобы Хульда всегда называла её «милая» и защищала от пристающих от нечего делать забулдыг, чтобы ей всегда улыбалась торговка, у которой она покупала свежие овощи. Но каждую ночь перед её глазами появлялись бледные лица родителей, искажённые гримасой невыносимой боли. Они умоляли Ирилет прекратить их страдания, срываясь на крик, а она не могла пошевелить даже пальцем и раз за разом просыпалась в слезах. Она поклялась. Она должна.       Ирилет надеялась, что со временем станет проще, но каждый новый месяц только добавлял тяжести, упрямо тянул к земле, пытаясь то ли разорвать её на части, то ли переломить хребет. Пусть Голос говорил, что ей нужно набраться терпения, но она всё ещё здесь, не нашла виновных, не свершила то, что должно.       Порой бывали дни хуже прочих, которые начинались паршиво ещё до того, как она успевала подняться с постели. Тогда Ирилет всюду мерещились осуждающие взгляды и пугающие очертания ползущих по стенам теней. В один из таких дней Хульда отправила её за город, на ферму, чтобы выкупить у жены Фатиса Катиотуса пару кругов сыра для похлёбки. Хозяин был в отъезде, а Люсина на днях повредила ногу, потому не могла добраться до рынка сама.       — Но ведь мы можем взять сыр у кого-то другого? — осторожно возразила Ирилет.       — Только если хочешь, чтобы от нашей похлёбки у доброй половины посетителей скрутило живот, — фыркнула в ответ Хульда. — Люсина делает лучший сыр в округе, остальное и в подмётки не годится.       Ирилет вздохнула, поняв, что спорить нет смысла. Впрочем, это не должно было затянуться надолго, десять минут неторопливого шага к северу от города — и она на месте.       Короткий стук в дверь заставил дом встрепенуться: глухую тишину нарушил скрип половиц, резкий и угловатый, будто дерево чувствовало боль приволакивающей ногу хозяйки и вздрагивало раз за разом, не в силах сдержать стон.       — Фьола? — раздалось из-за двери.       — Да, — с опозданием отозвалась Ирилет. Сколько бы она не старалась, имя до сих пор звучало чужим.       Звякнула связка ключей, щелкнул замок. Люсина, до пугающего худая имперка, устало смотрела на неё, опираясь на косяк.       — Будь добра, забери сыр со стола, — она махнула рукой себе за спину. — Проклятущая нога, чтоб её.       Отдав Люсине холщовый мешочек с платой, Ирилет зашла внутрь. Из-за скромных габаритов комната казалась заставленной, несмотря на то, что, по сути, вещей в ней было немного. Пара корзин с капустой, разложенные на скамье инструменты, тюфяк в углу.       — Надеюсь, вы скоро поправитесь, — произнесла Ирилет, с трудом засовывая второй круг в широкую дорожную сумку. — Говорят, остальной сыр в Вайтране — та ещё дрянь.       Люсина недоумённо хлопнула ресницами, а спустя мгновение разразилась громким хохотом.       — Главное не рассказывай об этом Белетору, он жутко обидится, — выдавила она наконец. — И передай Моргане от меня сердечную благодарность за настройку.       Ирилет натянуто улыбнулась в ответ.       Он встретился ей на подходе к городу. Слишком далеко до караульных башен, слишком близко к границе редкой рощи. У него были серые глаза и пугающе мутный взгляд, который въелся в память удушливым ядом. Ирилет встречала этого человека раньше, в «Гарцующей кобыле», пусть и не помнила его имени. Она знала лишь то, что из таверны его, ещё более пьяного, чем сейчас, вышвырнули за драку и больше он там не появлялся.       — А я тебя по-о-омню! — покачнувшись и чуть не потеряв равновесие, выкрикнул он. — Девчонка на побегушках из забегаловки, так? Та самая беспризорница. Хульда с тобой как наседка носится, ей-же-ей…       Ирилет хотела было молча пройти мимо, но мужчина преградил ей путь и, доверительно понизив тон, произнёс:       — Ну и дерьмовые же у тебя были родственнички, раз бросили прозябать в этой дыре, а?       Она озлобленно дёрнулась и сжала зубы.       — Хотя, зная моего папашу, я бы и сам сбежал хоть в Обливион, чтобы не видеть больше его поганой рожи, — продолжил он и хмыкнул, почесав куцую светлую бороду. — И приложил бы чем-нибудь на прощание… Хульда вроде обмолвилась, что у тебя дом погорел. Часом, не сама ли подожгла? Ты не бойся, судить не буду.       Ирилет жутко хотелось вцепиться в него, резко, с чувством, до хруста. Выцарапывать надменное самодовольство из его лица, пока под ногтями не станет тепло и липко до отвращения. Всё что угодно, лишь бы заставить замолчать, заткнуться, захлопнуть его мерзкий рот, который выплёвывает, выплёвывает несвязную чушь из пустой головы, ничего не зная, ничего не чувствуя.       — Пустите, мне нужно идти, — её голос дрожал от плохо скрываемого гнева.       — Да не злись ты, не злись, — усмехнулся он в ответ, слабо ткнув Ирилет в плечо. — На правду обижаться не стоит. Если семья — дрянь, ещё не значит, что жизнь кончилась.       Голос направил её, ослеплённую клокочущей яростью. Подтолкнул к самому краю шёпотом о вине и недостойности, и острый камень сам подвернулся под руку.       Быстро. Не зная. Не чувствуя.       Когда Ирилет очнулась, он лежал у дороги с широко распахнутыми глазами. Холодными, погасшими, мёртвыми. Струйка крови, что извилистая тропа от зияющей на виске раны вниз, заливала ухо, пачкая спутавшиеся волосы.       — Нет… — она мелко трясла головой, пятясь назад на ватных ногах.       Хотелось закрыть глаза, отвернуться, но Ирилет не могла оторвать взгляда. И чем больше вглядывалась, тем грязнее становились руки — вовек не отмоешь, не ототрёшь, хоть сотри в порошок кожу.       — Нет!.. — повторила она, начиная всхлипывать. — Зачем мы…       — Убили его? — ласково подсказал Голос. — Это сделала ты, дитя. Потому что он оскорбил их память своим нечестивым языком, потому что стоял на пути свершения великого. Твоя задача куда важнее, ценнее тысячи таких как он. И как же я могу позволить, чтобы с тобой что-то случилось?       У Ирилет начинает кружиться голова.       Так не должно быть.       Она прячет эту мысль глубоко, чтобы никто, кроме неё, не смог дотянуться. Слишком личное осознание, слишком страшное.       Ей пятнадцать, и Голос впервые кажется чем-то неправильным.