Мой Сашка

Очнулся я в палате, из моей руки торчала игла капельницы, а над головой что-то ритмично пищало. Тот же доктор стоял рядом и смотрел куда-то поверх моей головы. Наверное, на тот попискивающий прибор. Его лицо выражало обеспокоенность и мне стало его немного жалко. Редко же ему попадаются такие больные, как я. — Я живой, доктор, спасибо. Тот вздохнул и подтащил к моей койке табуретку, усаживаясь. — Не за что благодарить. Я разговаривал с вашей матерью, и она посоветовала мне то же, что и вы — закрыть глаза на вашу половую принадлежность, а аппаратуру считать неработающей из-за редкой аномалии, обращаться с вами, как с беременной, и тогда у вас всё будет хорошо. — Простите за всю эту суету. — Это вы меня простите. Лекарство, что я вам дал — из моих личных запасов. Оно хорошо справляется с болью, как головной, так и мышечной, я им пользуюсь много лет. Однако у него серьезные противопоказания для беременных, вплоть до отслоения плаценты. Из-за отсутствия у вас плаценты мы не могли сделать соответствующих анализов, приходится довольствоваться только анализами крови, мочи и уровнем гормонов. Это помогает, но не может дать полной картины. Поэтому нам придется всё тестировать эмпирически. Надеюсь, вы готовы. — Да, Виктор Владимирович, спасибо, что возитесь со мной. — Думаю, дать вам умереть из-за проблемной беременности только потому, что вы мужчина, было бы неправильно, верно? Конечно, я был с ним согласен. Мне выделили отдельную палату, так как общая палата с девушками — не совсем вариант для мужчины, будь он даже трижды беременный гей. Мне-то, может, и всё равно, а вот им неудобно. И врачи крутились вокруг меня вполне себе плотной стайкой. Наверное, кто-нибудь даже научную статью накропает на такую забавную тему. Ну и конечно, это стоило немало. Частная гинекология, отдельная палата — всё требовало денег. Поэтому Маринка притащила мне ноут, и я, не успев толком оклематься от приступа, уже возился с одним геморным сайтом, заказ на который получил по тендеру. Вообще-то им должна была заниматься группа разработчиков, но я сам себе группа, а потому и работы было выше крыши. Иногда приходили врачи и оттягивались по полной, ставя на мне свои увлекательные эксперименты. Каждый раз качали головами, хлопали глазами, а особо впечатлительные даже ахали. А Виктор Владимирович потом популярно объяснял, что меня всё ещё пытаются подловить на симулировании, мешая плацебо с настоящими лекарствами, но мой организм прёт напролом, не отходя от выбранной роли, поглощая полезное и игнорируя нейтральное. Но были и плюсы — ногти стали крепче, а зубы в порядке, да и волосы вернули утраченное было сияние. Меня, правда, реанимировали ещё несколько раз, и по словам врачей, учитывая, сколько раз они меня вытаскивали практически с того света, ребенка я должен был потерять уже раз пять. Наверное, в его призрачности были свои плюсы, и мне легче было сдохнуть самому, чем лишиться этой связи с Сашкой. В перерывах между компьютером, анализами и реанимацией я бродил по больнице, навещая девушек. Конечно, я был местной легендой, над которой приятно хихикать с подружками. Ну да я не против похихикать вместе с ним. — Ром, как ребенка назовёшь? Я сидел на краешке койки одной из самых сложных пациенток отделения. Это была её третья беременность, и ещё ни одну не удалось сохранить. Её муж ходил бледнее смерти, мешая невроз с унынием, а я хохотал, рассказывая похабные анекдоты, и Анютка слегка оживала, выпуская на лицо изумительной красоты улыбку. — Сашкой, как отца. Будет Александр Александрович. — А если девочка? — Какой сложный вопрос… — Анька, ты дура, — донеслось с соседней койки. — Сашка и для мальчиков и для девочек годится. — Ой, точно! Александра Александровна. Ромка, ты молодец! — Я-то тут при чем? Наоборот, никакой фантазии. Лекарства выпила? — в ответ она послушно кивнула. — А меня сегодня напичкали больше обычного. Мне кажется, мой малыш меньше весит, чем то, что пришлось принять орально, ректально и через капельницу, плюс три укола. Я сдохну сначала от лечения, потом от цены на него. — Ну, твой малыш эфемерный, потому и весит так мало, а чем меньше, тем дороже. — Ага, бриллиант в стакане с водой. Зато знала бы ты, как спину ломит эту эфемерность таскать! Или это от постоянного лежания? Вроде, четыре месяца только. Кстати, меня тут выписывают ненадолго. Сказали, что все показатели более-менее в норме, и дальше тратить мои деньги непорядочно. Но зная Сашку, могу снова очутиться здесь в любой момент. — Буду ждать. — Да уж, дождись, пожалуйста. Выписавшись, я вернулся домой и снова закопался в работу, перемежая её прописанными прогулками, таблетками, витаминками и релаксирующими упражнениями. Малыш во мне большей частью казался довольным, и день шёл за днем, пожирая месяцы. Пусть мало, но появилось время подумать о чем-то, кроме своего живота. Сашка женился летом, уже наступила зима, и всё это время я играл с друзьями в рака-отшельника, убегая от любого общения, лишь бы не услышать от них в любом контексте бьющее по сердцу имя. То, что большую часть времени я провалялся в больнице, особо погоды не меняло — я их избегал, хоть они ни в чем не виноваты: Сашка мой личный глюк, как и его ребенок. Да, они понимают, почему я прячусь, но и жалости к себе, прячущемуся, не хочу. Пора было хоть по глаза вынырнуть из пучины отчаяния, куда меня, несомненно, поместило общественное мнение. Да, я переношу его женитьбу ещё хуже, чем они считают, но моё сумасшествие имеет и позитивный момент. А так как я имею все шансы не пережить окончание своей беременности либо умственно либо физически, то тянуть с возвращением в мир не стоило. А потому Новый год прошел шумно: я выгнал домашних к иногородней родне и понаприглашал всех наших с Сашкой друзей. И было отрадно видеть, что никто не отговорился другими планами, которые наверняка были. Пусть это утомительно, но они мои друзья, а потому имеют право помочь мне пережить такой мощный ОБЛОМ. Я старался выглядеть как можно более нормальным, но мне всё равно усиленно сочувствовали (иногда слегка злорадствовали, но куда без этого). Что ж, улыбался в ответ, опускал ресницы, демонстрируя грусть, но раздражаться отказывался. Я не застенчивая девственница, а открытый тридцатилетний гей. Я — это я. Да, я его люблю, и все это знали. Да, он женился, и все это знают. И что? Не жить? Хотя вполне возможно, так бы оно и было, не заведись в моём брюхе невидимая, но очень весомая причина оставаться на плаву. А потому я буду стойко отшучиваться, многозначительно молчать и накачиваться соком, а вы интерпретируйте моё поведение как хотите. Отчаяние? Показная бодрость? Легкомыслие? Выбирайте, я согласен на любой вариант. В конце концов, я сам всегда давал им повод для сплетен, не скрывая своих к Сашке чувств. Да и тот тоже хорош, с равной лёгкостью как обнимал меня, так и клеил девчонок, иногда, не снимая с моих плеч своей руки. В общем, нормально всё прошло, я думал, будет хуже. Приятно осознавать, что для общества я ещё не совсем умер. Самый хлопотный праздник отгремел, и я вернулся к будням: с головой торчал в работе, прилежно ел то, чем мама с Алкой набивали холодильник, и со всей ответственностью растил в себе призрачного Сашкиного клона. Мои выходы на обязательный променад отличались эпатажем: широкое пальто падало складками вокруг моей тощей фигуры, скрывая не менее широкую рубашку, растянутую майку и брюки для беременных. Завтра китайский Новый год, нужно купить хотя бы свечку с нужным символом. По пути в магазин я старательно вдыхал воздух, вентилируя легкие, и думал о том, каким боком это может быть полезно ребенку, если тут даже машина задохнуться может. — Ромочка, Рома! Я остановился и обернулся на знакомый голос. Немного удивляли интонации, слышать его таким добрым мне не приходилось уже очень давно. Я стоял и ждал, чуть наклонив голову и моё лицо, наверное, выглядело удивлённым. Ко мне спешила бабушка моего ребенка. Сашкина мама. — Валентина Игоревна? Мы нашли скамейку, и я уселся рядом, чувствуя себя не в своей тарелке. Маленький Сашка от нервов пихнулся, и я слегка дёрнулся. Ладно, раз уж дети советуют не тормозить, надо что-то сказать. — Э… Как дела у Саши? Женщина как-то беспомощно всплеснула руками и схватила меня за рукав, разминая его в пальцах. — Не знаю. Я была на свадьбе, видела девочку… У её семьи небольшая ферма, они хрюшек выращивают. Но Саша… Он же не фермер. — Его руки вообще не для физической работы. Да и мозги тоже. — Вот-вот. Мне кажется, его взяли в ту семью, как бесплатного работника. И девочка наглая, совсем мне не понравилась. Грубая, непочтительная, резкая. Не то, что ты. — Я никогда не был девочкой, Валентина Игоревна. — Верно… Сколько раз я просила тебя держаться от Саши подальше, ты всегда соглашался и отходил, а он хватал тебя за руку и притаскивал обратно. Такая дружба — она неправильная, ты не находишь? — Настолько неправильная, что и не дружба вовсе. Для меня это всегда было серьёзно. — Я знаю. А Саша только играл. Смеялся и не замечал, как сильно ты его любишь. — Скорее, не хотел замечать. — Наверное. Но… Я всегда хотела, чтобы Сашенька женился, родил мне внуков, он же мой единственный сын, и… — Я всё понимаю. И кто бы знал, как я устал «всё понимать». Мои родители, Сашкина мама, косые улыбки друзей, слухи в школе, ревнующие бойфренды — я всё всегда понимал. Но зараза по имени Сашка упорно отказывалась покидать мой организм, а сейчас и вовсе трансформировалась в нечто запредельное. И это «нечто» снова пихнулось. Я охватил живот. — С тобой всё в порядке? — Да, простите, что-то не то съел вчера, скоро пройдёт. — Лекарство выпил? — Да, спасибо. А про Сашу… Вам не о чем беспокоиться. Когда уезжал, эту странную «дружбу» со мной он порвал. Между нами сейчас нет абсолютно ничего. Даже смсками с тех пор не обменивались. Женщина покивала. — Эта девочка беременна, Рома. Второй триместр. В груди что-то глухо стукнуло, и Сашка внутри меня притих, прислушиваясь. — Ох, — смог произнести я. А потом собрал в кулак волю и выдавил улыбку. — Ну что ж, ещё немного ближе к вашей мечте, Валентина Игоревна. Саша уже женат, а скоро и внук появится. Или внучка. — Да, ты прав. Только… Только я всё это не так видела. Девочка мне не нравится, семья её не нравится, живут они в какой-то деревне, вокруг свиньи, и внука я видеть тоже не буду. Они забрали моего Сашу. Это нечестно. — Моего Сашу они тоже забрали, но я считаю, что всё честно. Друзья после свадьбы теряются. Дети когда-то вырастают и оставляют матерей ради новой семьи. — Но с тобой было бы не так! Он бы остался моим сыном! Это он бы привёл тебя, а не ты забрал его! — Валентина Игоревна… — Знаешь, Рома… Если он уйдёт из той семьи, я не буду стоять между вами. Считай, что я вас благословляю. — Но, Валентина Игоревна… Но та уже поднялась и быстрым шагом пошла прочь. Она всё сказала, а я думай, что хочешь. Свой эгоизм Сашка перенял от матери. Когда-нибудь её волновали мои чувства? А Сашкины? Надо же, сын всё сделал, как она хотела, но всё равно не угадал. И сколько таких историй в одной только Москве? Ладно, зато теперь путь свободен. Если Сашка вернётся. Если Сашка вернётся ко мне. Если Сашка вернётся ко мне так, как я хочу, чтобы он вернулся. — Что думаешь, малыш? У Ромы есть шансы? Да, я тоже не особо в это верю. Но у тебя будет братик. Или сестричка. Интересно, подружитесь ли вы? Но если вы оба родитесь мальчиками и решите вырасти геями, чур, друг на дружку не заглядываться, понял? Тут и без кровных уз проблем не оберешься. Повалил снег. Я сидел на скамейке и смотрел в небо и на шапку в который слой ложились снежинки. Живот бесился режущей болью, а я ловил губами пушистые точки. Красиво… Может, остаться здесь навсегда? Когда в который раз стало темно, я всё ещё продолжал чувствовать вкус снежинок. Хрупкий, тонкий, яркий. Тающий.