Мой Сашка

На Киевском вокзале я выбрал электричку, закрыв глаза и ткнув пальцем в расписание. Когда открыл, выдохнул с облегчением — направление было не Сашкино. Не хватало еще завалиться к нему в такой специфический момент своей жизни. Потом я трясся в электричке, вышел через несколько часов, пересел на поезд, и вновь застучали колеса. Я смотрел в окно и держал руку на животе, мысленно описывая Сашке всё, что видел. Плеер на поясе тихо мурлыкал какую-то милую мелодию, как привык делать это последние полгода. Музыкальное развитие ребенка — раз, и мне не скучно — два. А потом я пересел снова. Умаялся от неудобных лавок, и «утреннее состояние принцессы после горошины» казалось близким и осточертевшим. Может, в самолет забраться? Ага, а если начну рожать в воздухе? Нет спасибо. Гостиница оказалась относительно удобной. Я без особого аппетита пожевал что-то в местном кафе и начал укладываться, попутно обдумывая свою следующую работу, если переживу эти дни. Взяться за сайт с пони и котятами или за проект с кровью и острыми предметами? И то и другое не моё, но я же профи, и всё обязательно будет на высшем уровне. Забавно: пусть в работе мне это и не присуще, но, как все нормальные люди, я могу делать через жопу всё, что угодно, да и наш с Сашкой секс тоже случился через этот универсальный интерфейс. А теперь у меня все шансы ещё и родить через него. И это если брать только переносный смысл. Куда бы мне поехать завтра? Глаза слипались, как клеем прихваченные. Проснусь, погуляю, а потом подумаю. Утром же, вдосталь побродив по растиражированным в интернете окрестностям, я решил, что план по «погулять» выполнил с головой, и можно, наконец, вытянуться и ненадолго умереть. Никуда сегодня не поеду. Сашенька, ну почему ты какой Громозека неуёмный? Третий день моих скитаний пришелся на ряд серых городишек, где даже останавливаться не хотелось. Я взял такси, и добродушный дядька за пучок наличных охотно повез меня к ближайшему крупному городу. Там я свалился на кровать в первой же попавшейся гостинице, даже не раздеваясь, и встретил последний день мятым, как неудачный черновик. Интересно, это моя мелочь весь день схватками развлекалась, или просто репетировала парадный выход? Нет, в моём состоянии столько определенно ездить нельзя. Выписываясь, я, похоже, все ещё производил нездоровое впечатление, та как мне порекомендовали посетить святой целебный источник в пригороде. Почему бы нет? Богородица родила, будучи девственницей, так почему бы мне не попытаться повторить что-то подобное, но с поправкой на пол? Такси высадило меня у самой церкви. Я поблагодарил даму за рулем, докинул ей чаевых за аккуратную езду на большие расстояния и поплелся вверх по скользкой от вчерашней оттепели дорожке, радуясь, что у Сашки мирное настроение. Скатившись вниз в третий раз, я оставил эти попытки и развернулся к выходу. Ясно, святое место меня не принимает. Не будем настаивать, но жаль, что уже отпустил такси. Вызывать его снова пока не хотелось, так как не получалось придумать новый маршрут. Обратно в гостиницу? И что там? Когда начнутся настоявшие схватки? Девять месяцев — это не часы, а потому не обязательно ждать полуночи, чтобы превратиться из принцессы в простушку. Я шёл, куда глаза глядят. Глядели они у меня неохотно: Сашка снова начал пихаться, требуя свободы, и я даже примерно не следил за тем, куда иду. А когда огляделся, обнаружил себя посреди свалки. Очаровательно. Начать со святого источника и закончить мусорными кучами, хорошо хоть не пищевыми. Сашка притих, и я почувствовал себя музыкальным центром в перерыве между песнями. Старая уже закончилась, а что заиграет новое — ещё неизвестно. Возможно, я тут умру. Некрасиво. Не так я мечтал встретить свой последний день. Что-то непонятное донеслось до слуха. Крик? Ещё только этого не хватало. Женский крик, точно. Самое то, что надо для пущей эпичности момента — убивают женщину посреди мусора в какой-то тьмутаракани, а беременный мужик пытается прийти ей на помощь, чтобы его тоже прирезали. Даже интересно, сколько времени понадобится полиции, чтобы найти мой труп? — Ну, Сашка, это ты меня сюда завёл, — ругнулся я на притаившегося внутри меня негодника, продираясь сквозь кусты навстречу звуку. — И если я тут сдохну, то умрём мы вместе. Ноги тяжелели, и каждый шаг давался со всё большим трудом, а без труда я не ходил уже давно. Но сейчас тело бесилось. — Ох, Сашенька, не торопись. Некуда водам отойти, понимаешь? И врача рядом нет, чтобы пуповину перерезать. Так что ты держись, пока Рома тут рассекает по помойкам, хорошо? Сам понимаешь, подобная антисанитария — не лучшие условия для появления новой жизни. Да и погодка — не май месяц. Никто уже давно не кричал, даже если крики мне не послышались, а я продолжал шагать, охваченный бредом, не в силах ни идти, ни остановиться. Шаг, ещё шаг, новый шаг, зачем шаг? Пока ноги окончательно не подломились, и все внутренности не свело судорогой. Я упал на бок и скорчился. «Дыши, дыши, тебя же учили дышать?» Мысленный пинок сработал, и я перевернулся на спину, разведя согнутые ноги. Выглядел в своем пальто, наверное, как паук в грязной простыне. Лежал и дышал, как учили, нагоняя кислород в свою больную голову, и отчего-то боль слушалась. Бёдра ломило, и я чертыхался, проклиная их узость. И пытался уговорить себя, что непередаваемое чувство разрываемых тканей мне лишь убедительно мерещится. Сашка лез из меня, как медведь из берлоги, и я орал, не желая выпускать его. Зачем? За что? Почему ты покидаешь меня? Саша, милый, сынок, останься, несносный, не уходи, как ушел твой отец, хотя бы ты у меня останься! А потом я, кажется, потерял сознание. И очнулся от детского плача. — Сашенька… Разбитое тело плохо слушалось, но я нашел в себе силы подняться на локоть. Пальто было непоправимо испорчено местным окружением, но это волновало меня в последнюю очередь. Детский загибающийся «квак» доносился откуда-то слева, и я потянулся на звук. По-пластунски, как мог, перебирая руками и подтягивая ноги, разумом понимая, что вопреки ощущениям, не оставляю за собой кровавого следа шириной с ручей, что это просто сумасшедший парень продолжает барахтаться, с каждым судорожным движением заставляя тело передвинуться ещё на чуть-чуть, пока не уткнулся носом в полиэтиленовый пакет. Тот знакомо квакнул, и я вздрогнул. В рекордные сроки собрал свои скрипящие кости в одну кучу и потянулся к лежащему в пакете младенцу, укутанному в банное полотенце. — Малыш… — это всё, на что хватило моего голоса. Это был мальчик. Его кожа была кошмарного цвета, где смешивались красное и синее, доходя до лилового, а пуповина торчала верх слишком длинным отрезком. А ещё младенчик замерзал — окровавленного полотенца в начале апреля для поддержания жизни совершенно недостаточно. Я подхватил ребенка на руки и как можно быстрее засунул под пальто и рубаху, окружая теплом. Встать я не мог, Сашки во мне больше не было, но я грел на груди самого настоящего младенца из всех. И если бы я мог спасти его одним теплом, то было бы хорошо, но, боюсь, этого явно недостаточно. Кое-как поднявшись на ноги, я, качаясь, распрямился во все свои метр семьдесят девять. Глухомань. В какой стороне город? В какой стороне жилье? Люди, ау. Спасите нас, пожалуйста.