Love and Marriage.

***

— Меня тошнит, — изрекает Ифань и, позеленев, склоняется над пакетом. Из красного полиэтилена раздаются малоаппетитные звуки, и бледный Сухо протягивает ему какую-то красную таблетку. — Это что, яд? — оторвавшись от своего на редкость увлекательного занятия, спрашивает Ву. — Господин Сухо, вы хотите облегчить мои мучения? «Видимо, ему действительно настолько плохо, что он даже не стал коверкать имя Чунмёна», — звучит в голове Чанёля голос Бэкхёна. Машина в очередной раз входит в крутой поворот, и Чанёль практически валится на сидящего рядом Ифаня, который выглядит так, будто его только что шарахнули каким-нибудь страшным проклятьем. «Мне кажется, или я слышу в твоём голосе нотки сочувствия?» — спрашивает Пак и косится на невозмутимого водителя. — Нет, это таблетка от тошноты, — отзывается Сухо и достаёт из сумки бутылку воды. — Выпейте её, и станет намного легче. Их разрабатывал дворцовый маговрач, я пью их перед каждой далёкой поездкой. Дороги Глиона просто ужасны, сколько мы ни пытались что-то сделать, но сильные магические колебания и энергетические волны портят даже самое совершенное покрытие. — Спасибо, — спустя мгновение отвечает Ву и глотает пилюлю, жадно выпивая несколько глотков воды. — Такое чувство, что у меня кишки к горлу сейчас приклеятся. Чунмён хмыкает и внезапно улыбается, и Пак от неожиданности едва не роняет на пол телефон. Удивительно, но он впервые видит, чтобы Сухо улыбался Ифаню вот так, без всякой насмешки и ехидства, и, странное дело, но таким Ким выглядит действительно очаровательным. «Ты подумал это вслух, если можно так выразиться, и меня сейчас стошнит, — немедленно отзывается Бэкхён. — Даже не думай об этом». «Ты меня ревнуешь? — Чанёль косится на сосредоточенно читающего что-то на телефоне Бёна и ойкает, когда машина в очередной раз подпрыгивает на ухабе. — Как мило! Если ты расплачешься у меня на груди и назовёшь меня „старшим братиком“, то я, может, пошлю тебе воздушный поцелуй». «Меня сейчас вырвет, — Бэкхён слегка кривится и поворачивается к окну. — Тебе никто не говорил, что у тебя омерзительные фетиши?» — Мы практически на месте, — торжественно объявляет Чунмён. — Полюбуйтесь, это столица горного региона Глиона — Глион. — Какое оригинальное название, сразу видно, что у основателей была богатая фантазия, — бормочет Ифань, который после выпитой таблетки выглядит заметно бодрее и лучше. Чанёль ухмыляется и смотрит в окно, за которым простирается долина, покрытая крошечными разноцветными домиками и окружённая величественными горными вершинами. Они добираются до места назначения порядка пяти часов, по ухабистой горной дороге, и за время пути Пак успел проклясть всё на свете, включая родню Бёна до седьмого колена и чёртовы магические аномалии, из-за которых до этого места невозможно добраться на летающих магокарах. Ему не настолько плохо, как Ифаню, который практически всю дорогу не отрывался от подсунутого водителем пакета, но, падая на зелёного Ву во время очередного крутого поворота, Пак отчётливо ощущает, насколько сильно ему хочется врезать Бэкхёну по вихрастой башке. Потому что, чёрт возьми, с каждой минутой предчувствие, что путешествие превратится в самую настоящую катастрофу, становится всё сильнее и навязчивее. Глион выглядит на редкость мирно и симпатично, чем-то смахивая на какую-нибудь гномью деревушку. Маленькие, похожие на игрушечные разноцветные домики, старинные здания из грубого камня, несколько современных многоэтажных домов, которые смотрятся на фоне всеобщей пасторальной картины как суровые офисные рабочие на детском утреннике. Вскоре дома сменяются лесным массивом, затем на горизонте возникает внушительная крепость, кардинально отличающаяся от изящного и элегантного королевского дворца в столице Эльдуса. — Мы прибыли в Глион, крепость Глиона, столицу региона Глиона, — торжественно объявляет водитель и тормозит у кованых ворот. — Удивительно, — бормочет Ифань, откладывая в сторону пакет и громко шмыгая носом. — А вашего мэра случайно не зовут Глион? По фамилии Глион? Который живёт на улице Глиона в районе Глиона? — Простите, что? — учтиво переспрашивает мужчина. Ворота открываются, и они въезжают на территорию замка. Ву открывает дверь и буквально выпадает из машины, с наслаждением вдыхая свежий воздух. — Я говорю, нравится мне здесь очень, — говорит он и косится на пакет. — И, главное, сразу видно, что местные жители обладают богатой фантазией. — Пожалуйста, не забудьте пакет со своими пищевыми отходами, господин Ву, — ласково говорит Сухо и выходит из автомобиля. — Не хотите случайно забрать в качестве сувенирчика на память о поездке? — немедленно отзывается Ву и, взяв пакет за ручки, посылает Чунмёну пронзительный взгляд. Чанёль вздыхает и думает, что, видимо, перемирие сохранялось только до тех пор, пока Ифань продолжал блевать. Он вдыхает свежий горный воздух и оглядывается: крепость окружена высоким забором, за которым виднеется хвойный лес и мрачные скалистые горы. По коже невольно пробегают мурашки: несмотря на то, что в целом Глион выглядит вполне пасторально и мирно, Пак ощущает сильную, буквально проникающую под кожу энергию и невольно ёжится. Внезапно он ощущает толчок в бок и оборачивается на стоящего рядом Бэкхёна. «Не стой как столб, а то корни пустишь, — мысленно говорит ему Бён и показывает взглядом на крепость. — Шевели задницей, придурок, нам там наверняка организовали какую-нибудь торжественную встречу и банкет, а я так хочу жрать, что готов даже наесться прумиуна по брови». Наваждение отступает, и Чанёль ощущает, как в душе возникает что-то, отдалённо смахивающее на чувство благодарности. Он отдаёт свою сумку подбежавшему к нему лакею и, хмыкнув, идёт следом за Бёном. «Тебе полезно немного не пожрать, а то скоро задница будет отвисать, как груши на дереве». «А ты не пялься на мою задницу и тогда не увидишь, что отвисает, а что стоит», — парирует Бэкхён и с видимым усилием толкает руками тяжёлую деревянную дверь. На пороге возникает долговязый дворецкий, который немедленно начинает суетливо кланяться, тараторя и широко улыбаясь. — О, господин Бэкхён, как же я счастлив видеть вас здесь, Ваше Высочество! Вы так давно не приезжали в Глион, прошло столько лет, вы успели превратиться в такого привлекательного молодого мужчину! Господин Чунмён, как же вы выросли и повзрослели! Я видел вас на фото в журналах и по телевизору, но я даже не мог представить, что вы так вытянетесь и похорошеете! — Если сейчас он вытянулся и похорошел, то что же было раньше? — вполголоса говорит Ифань, но Сухо слышит его отчётливо, судя по порозовевшим заострённым ушам и сжавшимся губам. — Спасибо вам, господин Им, — начинает было Чунмён, но мужчина, кажется, его не слышит, продолжая ажиотированно восклицать: — Вот увидел вас и подумал: неужели это тот самый малыш Чунмёни, который в детстве мечтал стать единорогом и плакал навзрыд, если к ужину не готовили шоколадный торт! — На лице Сухо возникает мученическое выражение, а Ифань расплывается в хищной улыбке и смотрит на Кима, как кот на особо тучную и жирную мышь. — О, а это же, должно быть, и есть наши гости из Химеруса! — Мужчина окидывает Ву изучающим цепким взглядом, затем смотрит на Чанёля и улыбается, обнажая белоснежные зубы. — Молодой господин Пак, какой же вы статный и высокий! Как же я рад, что наш господин Бён… — он слегка запинается, видимо, пытаясь подобрать слова, — дружит с таким привлекательным молодым человеком. А вы, — он переводит взгляд на Ифаня, — вы с господином Чунмёном тоже… дружите? — Нет, что вы, мы просто трахаемся, — мило улыбаясь, отзывается Ву. Дворецкий широко распахивает глаза и неуверенно переспрашивает: — Простите? — Я говорю, что мы присматриваемся, — охотно отвечает Ифань, — а точнее, присматриваем за этими милыми голубками, а то их ни на секунду нельзя оставить одних, так и норовят немного взять и подружиться. Воцаряется молчание, прерываемое лишь деликатным покашливанием одного из охранников Бёна. Дворецкий моргает, затем, видимо, придя в себя, вновь улыбается и, отвесив поклон, радостно восклицает: — Это так замечательно, что вы все находите общий язык! Добро пожаловать в Глион, старейшую обитель королевского рода светлых эльфов, место, которое до сих пор хранит дух того славного времени, когда наша армия не знала поражений, а магия была сильна, как никогда! «А ещё не было никаких средств контрацепции, кроме опасных для жизни блокирующих зелий, и каждый мог трахать всё, что движется, вроде единорогов или летающих коз», — раздаётся в голове у Пака голос Бёна, и он, не сдержавшись, издаёт тихий смешок. Внутри крепость оказывается полной противоположностью пышному, нарочито помпезному убранству королевского дворца в столице. Никаких огромных картин в позолоченных массивных рамах и огромного количества всяких дорогущих безделушек, за исключением нескольких старинных гобеленов, изображающих сцены из жизни эльфийской знати, и Пак ловит себя на том, что здесь ощущает себя намного уютнее и спокойнее. «Удивительно, здесь даже нет ни одной мраморной статуи, как вы такое допустили?» — спрашивает он Бёна и в ответ слышит тихое хмыканье: «Если ты удивляешься, почему здесь нет никакой блестящей, хрустальной поеботы, то оформлением основной резиденции занималась моя бабуля, которая отличается на редкость креативным мышлением и страстью ко всему переливающемуся, яркому и дорогому. Дедушка пытался с ней спорить, но это бесполезно, потому что если она закусила удила, то переубедить её не сможет никто и никогда. Кстати, тебе понравилась твоя комната? Её самая любимая, с золотым унитазом и хрустальными канделябрами, я специально попросил, чтобы тебя сослали туда». «Говнюк», — с чувством отзывается Чанёль. Господин Им тормозит возле тяжёлой дубовой двери и учтиво обращается к Паку: — Вот ваша комната, господин Чанёль. Специально для вас мы приготовили одну из лучших спален нашего замка, которая, как утверждают летописцы, принадлежала самому королю Минхёку Первому, тому самому великому завоевателю, который покорил сердце прекрасной принцессы Мины и… — А правда, что она была толстая, конопатая и с большими оттопыренными ушами? — вырывается у Пака прежде, чем он успевает хорошенько подумать. Он слышит сдавленное хихиканье Ифаня и тихий смешок Чунмёна, дворецкий моргает и, слегка зардевшись, полушёпотом отвечает: — Скажем так, она была пышной и отличалась здоровой женской красотой и привлекательностью. — Он открывает дверь и кланяется. — Прошу, устраивайтесь. Лакеи принесут сюда ваши вещи, а позже вас ждёт торжественный ужин с лучшими блюдами национальной эльдусской кухни. — Не надо! — вновь брякает Чанёль, с содроганием вспоминая вонючий прумиун и отвратительную горькую закуску. Брови дворецкого ползут вверх, и Пак поспешно добавляет: — Я просто совсем недавно наслаждался великолепными блюдами, и думаю, что нельзя есть настолько изысканные кушанья слишком часто, тогда не сможешь насладиться ими в полной мере. Я бы предпочёл сегодня что-то более простое. — Безусловно, вы правы, — кивает дворецкий, разом светлея лицом. — Что же, устраивайтесь, а я пока провожу господина Ву и молодых господ в их покои. — Я останусь с господином Паком, — немедленно отзывается Ифань, — нам срочно нужно обсудить несколько на редкость важных и срочных дел. — Конечно-конечно, я распоряжусь, чтобы ваши сумки отнесли в вашу комнату, — учтиво отвечает дворецкий. Сухо быстро стреляет глазами в сторону безмятежно улыбающегося Ифаня, а в голове Чанёля звучит наполненным недоверием и нескрываемым подозрением голос Бэкхёна: «Что вы там задумали, ублюдки?» «Мы только что приехали в эту глухомань, по дороге едва не выблевав собственные мозги. — Чанёль заходит в просторную комнату и, обессиленный, валится на кровать. — Если ты думаешь, что всё наше с Ифанем общение состоит в выдумывании новых способов, как бы вам хорошенько поднасрать, то ты глубоко ошибаешься». — Что же, самое время придумать, как бы хорошенько поднасрать злобному гному и его приспешнику-любителю шоколадного тортика, — бодро заявляет Ву и, стащив ботинки, запрыгивает на кровать рядом с Паком. Чанёль переворачивается на спину и переводит взгляд на Ифаня. — Тебе не кажется, что ты слишком предсказуемый? — Я не предсказуемый, я просто постоянен в своих гениальных идеях, — парирует Ву и начинает что-то нетерпеливо искать в карманах своего лёгкого льняного пиджака. Наконец он нащупывает искомую добычу и с боевым кличем достаёт какой-то маленький пузырёк, наполненный ярко-зелёной жидкостью. — Вау, — хмыкает Пак и вытягивается на кровати, слегка морщась от неприятного ощущения в затёкших плечах, — только не говори, что это слабительное. Мне кажется, мы договорились, что больше не будем шутить с такими вещами после того, как ты налил несколько капель какой-то ядрёной херни королю морских демонов, и после этого у нас едва не сорвалось подписание соглашения о взаимовыгодной торговле полезными ископаемыми. — Нам же удалось всё свалить на несвежую картошку, а он действительно был противный, — пожимает плечами Ифань. — Ты что, не помнишь, что он меня домогался? Он ущипнул меня за задницу и назвал «сладким игривым морским конёчком»! — Он кривится и прищуривает глаза. — Нет, что ты, это не слабительное. Это несмываемое метаморфическое зелье, которое, попав на кожу, въедается в неё практически намертво на несколько месяцев. Как насчёт того, чтобы прогуляться ночью к Бэкхёну и украсить его светлый лик чем-нибудь прекрасным и привлекающим взгляд? — Членом? — уточняет Пак, и Ифань вполне правдоподобно оскорбляется: — Чанёль, тебе что, двенадцать лет? Надо мыслить шире и взрослее. — Два члена? — хмыкает Пак и с сомнением косится на пузырёк в чужих руках. С одной стороны, до безумия хочется как-то поддеть Бэкхёна и выбесить его до искр из глаз, потому что пререкаться и ругаться с ним на редкость весело и увлекательно. Но в то же время Чанёль отчётливо ощущает, что в очередной раз устраивать друг другу подлянки и вести себя, как противные спермотоксикозные школьники по меньшей мере глупо и бесполезно. Бэкхён раздражающий и вредный, но в то же время Пак чувствует, что с каждым днём весь этот старательно взращиваемый негатив обращается в нечто иное, диаметрально противоположное. Возможно, если бы не этот чёртов династический брак и настойчивые попытки окружающих сделать из них сладкую парочку, то они могли бы подружиться. — Слушай, я думаю, что не стоит… — начинает было Чанёль, но в этот самый момент за окном раздаётся оглушительный мерзкий вопль. Пак невольно вздрагивает и подпрыгивает на кровати, от неожиданности едва не выпуская огненную струю, а Ифань грязно ругается и, соскочив с постели, бросается к окну. — Твою мать, что это вообще такое?! В этот момент дверь тихонько открывается, и на пороге возникает господин Им в компании нескольких лакеев, нагруженных туго набитыми сумками. Те молча ставят их на пол и, поклонившись, так же стремительно и бесшумно исчезают прочь из комнаты, а дворецкий расплывается в широкой улыбке и радостно интересуется: — Вы уже устроились? Обсудили своё важное дело? Может, принести вам чаю со свежими плюшками? Наш повар Ильхун прекрасно печёт! В этот момент за окном раздаётся очередной вопль, от которого у Пака невольно стынет кровь в жилах, а Ифань, вздрогнув, кричит: — Срань Господня, да кто же это там орёт? — Это же банши-козы, — удивлённо отзывается господин Им. — В ваших краях они что, не водятся? Они известны тем, что издают не блеяние, а громкие звуки, отдалённо напоминающие крики банши, именно поэтому они получили такое название. Конечно, это их существенный недостаток, но к этим воплям постепенно привыкаешь, зато они дают жирное молоко, из которого получается потрясающе вкусный сыр! — Нет, у нас водятся только обыкновенные, нормальные козы, которые не орут, как коты, которым прищемили яйца, — весьма невежливо отзывается Ву. — Какого чёрта они здесь пасутся, так же можно дойти до трясучки! — Они орут громко лишь в брачный период, который наступает как раз в этом месяце, — охотно поясняет дворецкий, подходя к окну. — Изначально я не планировал давать кому-либо эту комнату, именно по причине того, что банши-козы пасутся прямо под окнами этой спальни, но господин Бэкхён настаивал на том, чтобы вам, господин Пак, досталась именно комната короля Минхёка Первого. Вчера перед вашим приездом мы беседовали с ним по телефону, и он сказал, что такой сильный и мужественный мужчина, как вы, безусловно проникнется духом и особой мистической атмосферой этого места, что поможет вам совершить ваш первый подвиг. Вы же вроде собрались охотиться на драконов, да? — Не охотиться, а просто оседлать, — уточняет Ву. — Он должен прилететь сюда на драконе и заставить его поклониться господину Бёну. — Ох, это практически невозможно, — категорично отзывается Им, — драконы в этих местах на редкость свирепые и непокорные. Конечно, вы можете попытаться, но эти твари запросто поджарят вас до чёрных угольков. Пак ощущает, как внутри медленно, но верно разгорается гневное пламя. «Вот же мелкий говнюк», — думает он и, сделав глубокий вдох, спрашивает Има: — Скажите, а вы предупреждали Бэкхёна о банши-козах? — Конечно, — округляет глаза дворецкий. С улицы вновь раздаётся громкий оглушительный вопль, и Чанёль невольно сглатывает, рефлекторно прикрывая уши ладонями. Эльф же даже не поводит бровью и продолжает тараторить, — первым делом я рассказал ему об этой проблеме, но он заверил меня, что всё нормально. — Дворецкий слегка мнётся и, решившись, полушёпотом добавляет: — Господин Бэкхён рассказал мне, что вы слегка туги на ухо и в обыденной жизни пользуетесь специальными магическими чарами. Но на ночь вы их снимаете и практически ничего не слышите, а потому и крики коз совсем не будут вас тревожить. Разве это не так? Ифань издаёт громкий смешок и прячет лицо за плотной бархатной шторкой. Чанёль ощущает нарастающее желание пойти в комнату Бёна и хорошенько оттаскать его за заострённые уши. Он старательно улыбается встревоженному дворецкому и цедит, еле сдерживаясь, чтобы не пульнуть в чересчур наивного и легковерного дворецкого огненным шаром: — К сожалению, господин Бэкхён слегка напутал. У меня проблемы не со слухом, а с пухом. Жуткая аллергия на гусиный пух, сразу же начинаю чихать и кашлять. — Ах, какой ужас! — ахает господин Им и суетливо бежит к двери. — Я немедленно распоряжусь, чтобы вам заменили всё постельное бельё во избежание обострения заболевания! Так, значит, у вас всё в порядке со слухом? Ах, приношу вам свои искренние извинения, какая незадача и неловкая ситуация, я тотчас отдам приказ, чтобы вам подготовили новую спальню. — Не стоит, — Пак старательно улыбается, чувствуя, как от нарастающего чувства досады и желания отомстить кончики пальцев начинают покалывать, — я наложу на окна заглушающий щит. У меня как раз есть с собой магический усилитель. — Надо же, я не знал, что тёмные демоны на такое способны, — с уважением в голосе отзывается Им. — Вы уверены? Может… — Принесите нам, пожалуйста, чаю, господин Им, — перебивает его Ифань. За окном раздаётся очередной вопль банши-козы, и Ву вновь дёргается, невольно царапая ногтями стену и расплываясь в жутковатом оскале. — С сыром. Вкусным сыром от этих милых козочек, мне просто безумно захотелось его попробовать. — Конечно-конечно, — суетливо отзывается дворецкий, — я тотчас распоряжусь, буквально десять минут, и всё будет у вас! Ещё раз простите, как же так вышло, наверное, я запутал молодого мастера Бёна, и тот неправильно меня понял, как неудобно… Продолжая бормотать, он выскакивает из спальни, плотно прикрывая за собой дверь. Чанёль громко выдыхает и сжимает зубы, представляя себе, как мерзкий говнюк Бэкхён веселится в своей комнате, наслаждаясь сотворённой пакостью. — Что ты там говорил про «не стоит»? — невзначай спрашивает Ву и ненавязчиво поигрывает пузырьком. Банши-козы издают громкий нестройный вопль, настолько оглушительный, что Пак невольно перекашивается. — У тебя дым поднимается над ушами, — участливо сообщает Ифань. — Ты это, поосторожнее, а то опять что-нибудь спалишь. Так, что там по поводу «не стоит»? — Я говорю, не стоит сдерживаться, надо разрисовать его всего, от вонючих пяток до самой кудлатой макушки, — сквозь зубы отзывается Чанёль, и Ву издаёт одобрительный смешок. — Сегодня в полночь? — заговорщическим шёпотом спрашивает он, и Пак молча кивает, трясущимися руками доставая из сумки усилитель магии и едва сдерживаясь, чтобы не швырнуть его в окно, за которым раздаются душераздирающие козьи вопли. Вряд ли телепатия Бэкхёна способна действовать на столь дальних расстояниях, но почему-то Чанёль слышит в голове его торжествующий ехидный смешок. Чёртовы омерзительные звуки. Намного противнее, чем блеяние самых громких рогатых банши вместе взятых.

***

— А ты уверен, что возле его спальни не будет никакой охраны? — шёпотом спрашивает Чанёль и слегка ёжится. Несмотря на то, что на дворе лето, в замке достаточно прохладно, особенно ночью. Они, крадучись, идут по широкому коридору, пустынному и слабо освещаемому проникающим сквозь неплотно прикрытые шторами большие окна, и почему-то Паку становится немного жутко. Ифань, на котором красуется забавная пижамка с принтом из разноцветных машинок, кажется, замечает его состояние и, хмыкнув, кладёт ладонь на плечо Чанёля. — Пак Чанёль, ты, мать твою, будущий правитель тёмных огненных демонов, — проникновенно заявляет он и воровато оглядывается, — только не говори мне, что ты действительно чего-то здесь боишься. Здесь бояться нечего. — Спасибо, — искренне говорит Пак, и в этот момент Ву шёпотом продолжает: — Бояться тебе надо будет завтра, когда ты потащишься в горы на отлов огненных драконов, которые запросто могут сделать из тебя сочную котлетку, если ты вовремя не активируешь защиту. Или просто немного погрызть, потому что мясо демонов для них — настоящая вкуснятина. И послезавтра, или когда ты там потащишься в лес за цветком, где всякая чёрномагическая нечисть запросто превратит тебя в говорящий пень. — Знаешь, ты просто мастер мотивации и моральной поддержки, — бормочет Пак в ответ, едва сдерживаясь, чтобы не дать Ву хорошего пинка. — А насчёт охраны не переживай, — Ифань завернул за угол и поманил Чанёля за собой, — оказывается, наш Бэкхённи терпеть не может, когда кто-то топчется перед его дверью. Кроме того, как пояснил мне болтливый дворецкий, замок надёжно охраняется снаружи, именно поэтому «вы можете чувствовать себя в безопасности», — он умело передразнивает голос господина Има, и Пак невольно прыскает со смеху. — Так что не ссыте, Ваше Высочество. Ваш акт мести свершится… В этот самый момент Чанёль слышит тихие шаги из другого конца коридора. Он моментально затыкает Ву рот и болезненно шипит, когда тот от неожиданности кусает его за палец. — Прячемся! — шёпотом говорит он и лихорадочно оглядывается. Взгляд падает на массивные рыцарские доспехи, стоящие в нише, и Пак, не задумываясь, бросается туда. Он протискивается за доспехами и замирает, затаив дыхание, а Ву, видимо, потерявшийся в пространстве, остаётся стоять, недоумённо глядя в его сторону. В коридоре слышится громкий зевок, и Чанёль видит Сухо, который заворачивает за угол, уткнувшись взглядом в экран мобильного телефона. Волосы Чунмёна, обычно тщательно уложенные, растрёпаны и взлохмачены, ноги спрятаны в уютные тапочки в виде зайчиков, а на самом Киме красуется шёлковая алая пижама, которая, кажется, слегка ему великовата, отчего рубашка постоянно норовит сползти с плеча. Пак ловит себя на том, что это выглядит по-своему эротично, впрочем, сам Ким мало смахивает на рокового соблазнителя, особенно когда громко зевает во весь рот и лениво почёсывает поясницу. Без привычного непроницаемого выражения лица и дорогих деловых костюмов он выглядит намного моложе и как-то привлекательнее. Сухо отрывается от телефона и наконец замечает Ифаня. Его глаза расширяются, и он брякает: — Какого хрена ты здесь делаешь? — Я… пошёл прогуляться на кухню, — немного помолчав, отзывается Ву. Он бросает быстрый взгляд на доспехи, за которыми притаился Чанёль, и, расплывшись в улыбке, больше смахивающей на оскал, добавляет, — жрать очень сильно захотелось, всё из-за воплей банши-коз. Сухо морщится и зевает. Рубашка соскальзывает с плеча, обнажая светлую кожу, и Пак замечает, что Ифань пялится на Чунмёна, как баран на зелёную лужайку. — Я говорил Бэкхёну, что это тупая идея, — говорит Чунмён, — очень тупая. Во-первых, всегда можно поставить магическую заглушку, во-вторых, банши-козы вопят настолько омерзительно, что даже твой долбанутый ушастый дружок не заслужил подобного пиздеца. Но этот придурок если что-то вобьёт себе в голову, то не успокоится, пока не дойдёт до конца. Он окидывает Ву внимательным взглядом и, хмыкнув, добавляет: — Прикольная пижамка. Мне тоже, кстати, понравился этот мультик, особенно момент с гонками под водой. Кстати, почему ты пошёл сюда? Кухня находится в другой стороне, да и что тебе мешало просто вызвать кого-то из обслуживающего персонала? «Чёртов въедливый мудак Сухо», — мысленно ругается Чанёль и про себя стонет: у него безумно чешется нос, но он боится шелохнуться. — Я откуда знаю, где у вас тут находится кухня? — отбивает подачу Ифань. — А дворецкого я не стал вызывать потому, что ваш господин Им слишком много разговаривает, чем доводит меня до нервной трясучки. Разве я не прав, мистер Любитель единорогов и шоколадного тортика? Глаза Чунмёна слегка сужаются, и он делает незаметное движение рукой. Лежащий на полу небольшой коврик поднимается в воздух и, свернувшись в рулон, с силой бьёт Ифаня по заднице. Тот издаёт возмущённый вопль и пинает его ногой, и Сухо опускает руку и, поджав губы, бормочет: — Иногда мне хочется взять и заткнуть ему рот яблоком, чтобы не трепался и не говорил при посторонних людях то, что следует оставить при себе. Коврик падает на пол, и Чунмён подходит к Ву ближе. — Пойдём, — говорит он и кивает в сторону коридора, — я отведу тебя на кухню. — С чего это ты такой добрый? — с подозрением спрашивает Ифань. — А вдруг ты заведёшь меня в какой-нибудь тёмный угол и попытаешься воспользоваться моим трепетным прекрасным телом? — Лучше я возьму и трахну себя вон той бронзовой статуэткой в задницу, — любезно отзывается Чунмён. — Кстати, тебе не кажется, что она чем-то смахивает на член? Она вроде изображает какое-то растение, но у автора точно был жёсткий спермотоксикоз. Он хватает Ву за локоть и тащит его за собой. Ифань бросает в сторону притаившегося Чанёля быстрый взгляд и глазами показывает в сторону, где находится спальня Бёна. Пак молча кивает и с запоздалым облегчением думает, что как же хорошо, что он забрал у Ифаня драгоценный пузырёк и что тот не поленился перед ночной вылазкой объяснить ему приблизительный маршрут, который, как Ву утверждал, он выведал у симпатичной горничной. «Наверняка опять задурил бедняжке голову», — мелькает в голове Чанёля одинокая мысль, и он слышит затихающие голоса: — Кстати, а что ты сам делаешь вне спальни в такое время? Неужели наш малыш Чунмённи не может уснуть без стакана молочка и своего любимого шоколадного тортика? Раздаётся звук удара и громкое ойканье Ифаня, затем бормотание Сухо: — Хочешь огрести не ковриком, а вон той вазой? В туалет мне захотелось, пописать, а тут на тебя наткнулся. — Красивая пижама, только с тебя сваливается, — невпопад отзывается Ву. — Кстати, у меня в детстве тоже был единорог, его звали Двутавр. Он и сейчас есть, просто живёт у моей бабушки в Китрусе, старая жирная скотина. — Почему у него такая идиотская кличка? — смеётся Сухо, и Чанёль с лёгким ужасом думает, что если бы он не знал Ву настолько хорошо, то наверняка принял бы этот разговор за самый что ни на есть конкретный флирт. — Мне нравилось это слово, оно звучало так таинственно и загадочно. Да поправь ты уже пижаму, что ты светишь тут своими тощими плечами, как дешёвая стриптизёрша? Голоса окончательно затихают, и некоторое время Пак продолжает стоять, не шелохнувшись, на всякий случай выжидая. Но в коридоре стоит тишина, и Чанёль, с облегчением вздохнув, осторожно выбирается из своего укрытия, с наслаждением почёсывая зудящий нос. Он настороженно оглядывается и прислушивается: в коридоре царит сонная тишина. Чанёль выдыхает и, нащупав в кармане пузырёк, крадучись, идёт по полутёмному коридору. Дверь Бэкхёна он находит сразу. Как и говорил Ифань, на деревянной поверхности красуется резное изображение розы. Пак, слегка задержав дыхание, нажимает на дверную ручку и заходит в комнату. Спальня Бёна просторная, и воздух в помещении пахнет какими-то горными цветами. Чанёль осторожно оглядывается и, привыкнув к темноте, замечает большую кровать под массивным бархатным балдахином. Он медленно достаёт пузырёк с зельем и медленно, еле слышно, крадётся к чужому ложу. Бэкхён спит, практически не прикрываясь одеялом, мерно посапывая во сне и раскинувшись по тонким льняным простыням. Пак наклоняется и вглядывается в чужое безмятежное лицо: удивительно, но во сне колючий, вредный и противный Бён выглядит удивительно невинным и беззащитным. Взгляд Пака скользит по рыжеватым волосам, разметавшимся по подушке, по приоткрытым губам и безмятежному лицу, и внезапно он ощущает, как по телу проходится нарастающая жаркая волна. Бэкхён спит в мешковатой футболке с растянутым воротом и коротких пижамных шортах, совершенно не вяжущимися с его образом прилизанного аккуратиста. Пак облизывает пересохшие губы и таращится на Бёна, чувствуя себя самым последним идиотом на земле. Бэкхён не должен его привлекать или вызывать у него хоть какой-то мало-мальский интерес, но почему-то в голове бьётся настойчивая мысль: кра-си-вый. Маленькие тёмные родинки на светлой коже, выступающие острые ключицы, стройные ноги, рельеф мускулов, а Бэкхён оказывается совсем не тощим и хилым, а подтянутым и худощавым, и даже аккуратные заострённые уши — всё это совсем не вяжется с привычными для Пака стандартами привлекательности, и в то же время это настолько завораживающе, как некая эфемерная иллюзия, потому что такой Бён непривычный и какой-то ирреальный. Чанёль внезапно понимает, что наклонился к Бэкхёну практически вплотную, так, что может чувствовать на своей коже его жаркое влажное дыхание, и он невольно сглатывает, ощущая, как воздух в комнате становится плотным и тяжёлым, будто жидкий кисель. Бэкхён слегка хмурится и неожиданно рвано выдыхает, слегка прикусывая нижнюю губу: — Чанёль… Пак замирает. Сердце в груди бьётся так быстро, что Чанёлю кажется, что весь этот чёртов замок сейчас проснётся от гулкого нарастающего звука, и он замирает, не дыша. Кровь стучит в висках, и Пак думает, что он, мать твою, снится Бэкхёну, и почему-то до безумия хочется узнать, почему этот долбаный гадёныш произносит его имя таким низким протяжным шёпотом, как какая-нибудь настоящая порнозвезда. — Чанёль… — повторяет Бён, и Чанёль, облизав пересохшие губы, наклоняется ниже. — Чанёль… Иди ты на хуй, Пак Чанёль! — внезапно говорит он, и Чанёль замирает с открытым ртом. — Сраная кудлатая скотина! Ты тупой, как мои старые резиновые сапоги! Самодовольный обдолбанный дебил! Ты никогда никому не понравишься, тем более мне, и я лучше превращусь в гоблина, чем когда-нибудь полюблю такого уёбка, как ты. Он переворачивается на бок и сердито морщится, пиная ногами одеяло. У Пака возникает ощущение, будто его только что огрели по голове чем-то тяжёлым, и он подаётся назад, ощущая, как наваждение спадает, а в душе нарастает раздражение. — Сейчас в жопу канделябр запихну, мудила, — обещает его воображаемой копии Бён и начинает дрыгать во сне ногами. Пальцы сами собой откручивают крышку пузырька, и Чанёль испытывает невероятное желание вылить всё его содержимое прямо на безмятежную бэкхёновскую рожу. Бён разом перестаёт казаться очаровательным и привлекательным, снова превращаясь в раздражающего наглого придурка, и Пак почему-то ощущает себя обманутым и преданным. Хотя на что он вообще надеялся? Да и должен ли он вообще надеяться? Пак отгоняет от себя все непрошеные мысли и осторожно достаёт кисточку из пузырька, тщательно макая её в раствор. Пальцы опускаются к лицу Бёна, и Чанёль невольно расплывается в торжествующей улыбке, старательно выводя на чужой коже кривоватые чёткие символы. Зелёная краска впитывается в лицо Бэкхёна, и Пак опускается кисточкой ниже, прямо на ключицы. Что же там такое изобразить, лихорадочно думает Чанёль и мысленно чертыхается, когда в голове возникает въедливый голос Ифаня, который что-то бормочет про три зелёных члена. Внезапно Бэкхён слегка морщится и негромко чихает, и Пак замирает как вкопанный. Краска с кисточки падает на чужую шею, Бён вздрагивает и открывает глаза. Несколько мгновений он не мигая таращится на неподвижного Чанёля, затем снова чихает и мирно спрашивает: — Я же не сплю, да? — Спишь, — мотает головой Пак и, ослепительно улыбнувшись, делает шаг назад, — спишь, и тебе снова снюсь я, мерзкий кудлатый мудила. Давай, продолжай сопеть в две дырочки, Бэкхённи, ну же, закрывай глаза, баю-баюшки-баю… Взгляд Бёна падает на пузырёк в руках Чанёля, карие глаза расширяются, и он хватается ладонями за разрисованное лицо. «Вот же догадливый говнюк», — думает Пак и быстро закручивает крышку обратно, пряча пузырёк в карман толстовки. Затем разворачивается и стремительно бежит к двери. — Пак Чанёль!!! — летит ему в спину громкий негодующий вопль, затем Пак слышит звон и, обернувшись, ловко уворачивается от летящих ему в спину напольных электронных весов. Те ударяются об стену с грохотом, а Чанёль стремительно выскакивает из чужой спальни, плотно прикрывая за собой дверь. Он слышит из другого конца коридора чьи-то встревоженные голоса и со всех ног бросается в сторону своей спальни, ощущая давно забытое чувство ликования и восторга от совершённой шалости. Когда он в последний раз творил какую-то совершенную глупость? Кажется, на первых курсах института, а позже отец вызвал его к себе и заявил, что детство кончилось, пора становиться серьёзнее и приобщаться к государственным делам. «Ты — ёбаная сука! — звучит в его голове гневный голос Бёна. Видимо, сила чужого гнева настолько велика, что выведенный из себя Бэкхён ухитряется залезть в его голову даже на таком немаленьком расстоянии. — Ублюдок, что же ты со мной сделал?!» «Я преподал тебе хороший урок. — Пак забегает в свою спальню и захлопывает дверь, стремительно кидаясь к кровати и накрываясь одеялом. — Он посвящён тому, что не стоит пиздеть о том, что я плохо слышу и потому меня можно поселить в комнате, за окном которой орут ебаные банши-козы». «Ты написал у меня на лице „Сучка Пак Чанёля“?! — голос Бэкхёна наполняется нескрываемым ядом. — Серьёзно?! Твоего маленького мозга не хватило на то, чтобы придумать что-то оригинальное?!» «На правду не обижаются, Бэкхёни. — Пак слышит за дверью чужие осторожные шаги и затаивает дыхание. — Зато теперь каждая собака в Эльдусе будет знать о твоей почётной и завидной роли». «Ах, ты…» — начинает было Бён, но тут его голос затихает и пропадает. Наверное, телепатия на дальние расстояния работает не слишком хорошо и надёжно, понимает Пак, и в этот момент в дверь деликатно стучат. — Да-да, заходите, — отзывается Чанёль, старательно придавая своему голосу сонное, недовольное звучание. — Кто там ещё в такое время? Дверь распахивается, и на пороге возникает господин Им. Увидев Пака в пижаме, выглядывающего из-под одеяла, он замирает, затем учтиво спрашивает: — Спите, господин Чанёль? — Пытаюсь, — бормочет Пак и демонстративно зевает. — А в чём, собственно, проблема? — Понимаете, только что я услышал крики господина Бэкхёна из его спальни, — помявшись, отвечает дворецкий. — Он кричал ваше имя так громко и отчётливо, что я тут же прибежал на звук. Я пытался узнать, что случилось, но он отказывается впускать меня в комнату и что-то бормочет про «чёртова ублюдка» и «убью скотину». Я просто хотел спросить у вас, может, вы знаете, что произошло? Господин Бён сказал, что у него всё нормально и чтобы я шёл спать, но я переживаю, ведь у него нет привычки ни с того ни с сего орать по ночам. Идея возникает в голове практически моментально, и Чанёль едва сдерживается, чтобы не застонать от сладкого предвкушения очередной пакости. Он напускает на лицо смущённое выражение и, кашлянув, доверительно говорит: — Вы понимаете, Бэкхён — молодой мужчина, у которого есть свои потребности. У нас с ним скоро планируется свадьба, но наши родители категорично заявили, что до самой церемонии мы с ним можем только дружить, а всё остальное, — он произносит последнее слово с определённой интонацией, и ошалевший господин Им кивает в ответ, — всё остальное должно подождать. Но вы же понимаете, что у него есть свои потребности, ведь так? А сдерживаться, когда совсем рядом есть объект твоей любви и нежности, слишком сложно… — он грустно вздыхает и печально смотрит в стену, старательно сдерживая подступающий смех. — Я и сам держусь с трудом… Он переводит взгляд на дворецкого, мозг которого напряжённо обрабатывает полученную информацию. Наконец в голове Има что-то щёлкает, и он заливается краской, прикладывая руки ко рту. — О… Так вы имеете в виду… Чанёль энергично кивает, и дворецкий краснеет до самых корней седоватых волос. — Ох, как же неловко! — бормочет он себе под нос. — И я всё это время пытался вломиться к нему в комнату! Как же это глупо с моей стороны, какая непростительная фатальная ошибка! Ах, до чего же жестоки ваши родители, они что, не верят в силу цветущей юности и не понимают, как важно двум влюблённым предаваться порывам страсти?! — Увы, — вздыхает Чанёль и сокрушённо качает головой. — Но вы предложите ему на всякий случай сухие салфетки и детскую присыпку. А то, думаю, его запасы уже на исходе. Дворецкий издаёт контуженное мычание и энергично кивает, отвешивая ему поклон. Затем поворачивается к двери и говорит: — Я тогда пойду? Вам что-нибудь нужно, господин Пак? — Нет-нет, — машет рукой Чанёль и демонстративно зевает. — Доброй ночи. — Спокойной ночи. — Дворецкий вновь кланяется и плотно закрывает за собой дверь. Чанёль зарывается лицом в подушку и приглушённо смеётся, мысленно представляя себе перекошенное лицо Бэкхёна, густо измазанное зелёным ифаневским варевом и его реакцию на глуповатого услужливого дворецкого, когда тот появится на пороге его комнаты, нагруженный салфетками и прочими атрибутами удачной долгой дрочки. До безумия хочется похвастаться Ифаню, и Пак было тянется к мобильному телефону, чтобы написать ему сообщение и поинтересоваться, почему он до сих пор не вернулся с кухни, но внезапно на Чанёля накатывает чудовищная усталость. Он громко зевает и прикрывает глаза, кутаясь в чересчур толстое одеяло. Последнее, о чём он думает, провалившись в сон, это выступающие тонкие ключицы Бэкхёна и маленькая тёмная родинка в виде звёздочки на изгибе чужой беззащитной шеи. Почему-то эти детали отпечатываются в памяти намертво, как и вообще образ спящего Бёна, на удивление чёткий и ясный, такой, что кажется, будто можно коснуться его, стоит лишь протянуть руки вперёд. В реальности Бён Бэкхён некрасивый. С каждым днём убеждать себя в этом Паку становится всё труднее и проблематичнее.

***

— Он совсем ещё малыш, ему около пяти лет, — говорит мама и протягивает руки к золотистому чешуйчатому зверю, размером с хорошего телёнка. Тот открывает пасть и скалит белоснежные, острые, как бритвы, клыки, и Чанёлю становится страшно. Но мама цокает языком и что-то говорит на непонятном шипящем языке, и дракон моментально затихает и подходит ближе к маме, пригибая голову. Та гладит его по чешуе и, повернувшись к Паку, серьёзно говорит: — Ты никогда не должен показывать драконам, что боишься. Если они почувствуют твой страх, то ты сразу станешь для них ничтожеством и потенциальной добычей. Если же они поймут, что ты не страшишься их силы, то эти звери примут тебя как равного. Да, Фламен? С этими словами она треплет дракона по голове, и тот прикрывает янтарные глаза, потираясь об её руку. Чанёль следит за ней с нескрываемым восхищением: то, насколько ловко его хрупкая мать обращается с этими опасными существами, заставляет его осознать, насколько она могущественная и сильная. Даже несмотря на то, что в обыденной жизни предпочитает играть роль беззаботной красавицы-королевы, любящей и покорной жены своего супруга. Паку всего десять лет, но он уже многое понимает и осознаёт, и почему-то ему становится обидно за маму. — Как у тебя это получается? — выдыхает он, наблюдая за тем, как мать поглаживает драконью шею. — Ты укрощаешь их с помощью огня? — Не каждый дракон укрощается нашей стихией, Чанёль, — мама улыбается и внезапно издаёт гортанный вскрик. Дракон моментально подаётся назад и шипит, выставив острые шипы, а мама продолжает: — Есть водные драконы, они коварные и непредсказуемые, а к демонам пламени относятся с ненавистью и недоверием. Есть воздушные драконы, поймать их сложно, ведь в любой момент они могут слиться с облаками и туманом. Есть подземные драконы, они опаснее всего, потому что не любят тепло и солнечный свет, а в душах их живёт вечное недоверие к земным созданиям. А есть такие, как Фламен, огненные драконы, и, как говорит твоя бабушка, именно с этими созданиями у нас общий дух и горячая, как лава, кровь. — Драконы же хладнокровные, — начинает было Пак и вздрагивает, когда дракон разевает пасть и выпускает в воздух огненную струю. — Осторожно! Мать ловко подаётся назад и прищуривает большие карие глаза. Затем цокает языком и говорит: — Приручить огненного дракона тоже непросто, но есть один способ, быстрый, но опасный. — С этими словами она взмахивает рукой и, гортанно вскрикнув, выпускает пальцами руки огненную струю. Та изгибается, подчиняясь воле своей создательницы, пока не превращается в лассо, мама делает ловкое движение, и огненная верёвка оказывается на шее дракона. Тот оглушительно ревёт и резко дёргается, но мама держит крепко. — Ты должен покорить его нашей стихией, а позже показать ему, что ты с ним одной крови, — голос матери понижается до полушёпота. Она смотрит на дракона и отрывисто говорит, глядя прямо в огромные янтарные глаза: — Ретсам нйад ниб 'хи. Дракон замирает и смотрит на неё не мигая. Чанёль, затаив дыхание, молча наблюдает за неподвижной мамой, неотрывно смотрящей в чужие зрачки, и за зверем, который выглядит так, будто готов сорваться с места и напасть. Внезапно дракон моргает и, издав громкий вздох, оседает на пол, опустив голову вниз. Весь его вид говорит о полнейшей покорности своей хозяйке, и мама расплывается в улыбке: — Хороший мальчик. — Она поворачивается к Паку и показывает глазами на зверя. — Драконий язык очень сложный, и у тебя вряд ли будет возможность выучить его хорошо. Но эту фразу обязательно запомни, на тот случай, если судьба всё-таки столкнёт тебя с этими созданиями, а рядом не будет никого, кто бы смог помочь. Не факт, что они тебе подчинятся, они могут разорвать тебя на кусочки, могут счесть эти слова за оскорбление, особенно подземные драконы, но если ты накинешь им на шею лассо и не побоишься сказать им эти слова… Шанс на то, что они примут тебя за равного, будет намного больше. Она взмахивает рукой, и огненная верёвка пропадает. Чанёль молча наблюдает за тем, как королева подходит ближе к пугающей твари и, опустившись на колени, гладит его по морщинистой шее. Она что-то шепчет ему на незнакомом языке, что-то такое, что понимает только она и этот зверь, и Чанёль понимает, что всё это время практически не дышал от переполняющего его страха за маму. — А как переводятся эти слова? — спрашивает он, сглотнув комок в горле. Мама поднимает голову и слегка щурится. — Эти слова? — На мгновение Паку чудится, что зрачки маминых карих глаз становятся вертикальными, точь-в-точь, как у огненного дракона. — Они означают… — Эй, Чанёль! Вставай же, быстрее, быстрее! Голос Ифаня звучит громко и навязчиво. Чанёль выныривает из пучины сна и, с трудом приоткрыв глаза, смотрит на склонившегося над ним Ву. В душе медленно нарастает досада, и он хрипло говорит, морщась от проникающего в комнату утреннего солнечного света: — Блядь, Ифань, ты, как всегда, вовремя и ровно тогда, когда тебя ждали. — Я всегда появляюсь вовремя, — разводит руками Ву, начисто игнорируя нотки раздражения в его голосе, — именно поэтому ты так меня и любишь. Он подходит к окну и резким движением дёргает бархатные шторы. В глаза Пака ударяет свет, и он стонет, прикрывая лицо ладонями. — Блядь, какого хрена? И где ты был ночью? Почему ты не зашёл ко мне после того, как отвязался от Сухо, мне столько нужно было тебе рассказать про зелёную рожу Бэкхёна! — Я ушёл спать, — отзывается Ву, и на мгновение у Пака возникает ощущение, что он чего-то не договаривает, — но речь сейчас не обо мне. Он поворачивается к Чанёлю и серьёзно говорит: — Звонил твой отец и сказал, что пресса и прочие пиарящие уёбки приедут сегодня, дабы засвидетельствовать выполнение первого испытания. Заявил, что они торопятся и тебе надо тоже поднимать задницу с кровати и бросаться в драконьи клыки. — Что, прямо так и сказал? — По коже невольно проходит лёгкая дрожь. Перед глазами возникают яркие и отчётливые образы из сна: мама, огромные янтарные глаза опасного чудовища, загон в дедовском поместье, и Чанёль думает, что наверняка всё это было неспроста. Может, просто стечение обстоятельств. А может, бабушка, могущественная огненная демоница, решила послать любимому внуку весточку издалека. — Почти, — ухмыляется Ву, — я немного приукрасил его скучную официальную речь. Надеюсь, ты порадуешься тому, что такая спешка связана с тем, что в продажу поступили новые куклы, изображающие вас с Бёном, и твой папочка просто жаждет увеличить покупательский спрос? — Я просто в восторге, — отзывается Пак, поднимаясь с кровати. — Кстати, ты видел Бэкхёна? Просто мне кажется, что после того, как я его разукрасил, куклы придётся немного видоизменить. — Ох, Ваше ублюдинское Высочество, ты успел-таки его обработать? — с нескрываемым восторгом в голосе начинает было Ифань, но в этот самый момент за окном раздаётся оглушительный вопль. Чанёль едва не роняет на пол свитер, а Ву дёргается и наклонившись к окну, констатирует: — Действие магического блока закончилось, и теперь ты в полной мере вновь можешь насладиться прекрасным блеянием банши-коз. По-моему, это хороший знак, ты не находишь? К удаче, определённо! — Безусловно, — бормочет Пак и вздрагивает, когда к козе присоединяется ещё одна, более громкая и визгливая. — Птичье говно к деньгам, разбитая посуда к удаче, вопли банши-коз с утра — к доброму дракону-вегетарианцу. Самые верные приметы. Ладони становятся влажными от подступающего страха, а в голове набатом звучат мамины слова, сказанные хрипловатым, каким-то чарующим голосом. Пак стягивает с себя футболку и надевает тонкий свитер, силясь справиться с нарастающим мандражом. И почему-то видит перед глазами спящего Бэкхёна, который в сердцах говорит о том, что никогда его не полюбит. Чанёлю не больно. Это всё злоба, презрение и что-то такое, что сам Пак не может объяснить, но что заставляет сердце сжаться от подступившего спазма. Наверное, это изжога. Стоит принять таблетки, и всё сразу пройдёт.