Love and Marriage.

— «И тогда он приник своими трепетными губами к нежным устам Бэкхёна. Юный эльфийский принц издал оглушительный стон и вцепился в мощные покатые плечи своего демонического возлюбленного. Тот оторвал свой взгляд от трепещущего, полного нескрываемого желания тела и посмотрел в глаза Бэкхёна своими покрасневшими от возбуждения чарующими огненными очами. Чанёль выглядел так, что принцу эльфов тотчас захотелось избавить его от рубашки и увлажить своими губами его широкую волосатую грудь…» — Ифань делает паузу и прикладывает руку к груди. — Не знаю, как у тебя, но лично у меня почти встал. Какая экспрессия, какие яркие метафоры! — Я только что вернулся из дальней поездки, во время которой мне едва не откусил голову древний огненный дракон, — цедит Чанёль, испытывая невероятное желание поджечь телефон в руках друга. — И после этого ты притаскиваешься ко мне в комнату, чтобы прочитать эту поебень? — Эй, ты сам виноват, что разбудил в ваших фанатках мирно дремавшие эротические фантазии, — разводит руками Ифань. — После того, как ты подарил Бэкхёну свой трепетный поцелуй прямо перед объективами камер, они не могут думать ни о чём другом, кроме того, как и в какой позе вы с ним трахаетесь. Но поскольку сии подробности вашей жизни для них недоступны, то им только и остаётся, что придумывать про вас всякие увлекательные истории. — Он скашивает взгляд на экран и громко хихикает. — Хочешь хорошую новость? — И какую же? — мрачно интересуется Пак, вытягиваясь на кровати. Оцарапанные руки, намазанные толстым слоем мази, перестают зудеть, в ногах, которые причитающий господин Им обработал с помощью специального лосьона, почти не ощущается усталость, волосы Чанёля чисто вымыты и пахнут какими-то эльдусскими цветами. Настроение у него было самое что ни на есть благостное и замечательное, по крайней мере, было таковым, пока в его комнату не ввалился Ву и, противно хихикая, не принялся зачитывать произведения ошалевших фанаток. — Практически во всех произведениях ты сверху, — лучезарно улыбается Ву, — и, что самое приятное, ты выступаешь в роли активного жестокого доминатора, который трахает Бэкхёна на всех возможных поверхностях, а он хнычет и умоляет, чтобы ты двигался быстрее и ритмичнее. — Меня сейчас стошнит, — кривится Пак, хотя отчётливо ощущает нарастающее напряжение внизу живота. При мысли о том, как Бён, покорный и жаждущий, громко стонет под ним, признавая его безоговорочное главенство, во рту пересыхает и по всему телу проходится жаркая волна, и Чанёль старательно отгоняет от себя непрошеные отвратительные мысли. — А если без шуток, то ты сегодня был очень крут, — серьёзно заявляет Ву и смотрит на него в упор. — Тебя не было так долго, что я уже начал было истерить. Правда, не так, как гномик-Бён, который орал на Лухана благим матом и требовал, чтобы он мобилизовал на твои поиски всю местную военную разведку. Это было так трогательно, что я едва не разрыдался, но потом вспомнил, что косметика потечёт, и решил держать лицо, — Ифань картинно закатывает глаза. — Бэкхён мне сказал, что ты едва не разревелся на груди у Сухо, так что я знаю, как сильно ты обо мне переживал, — ехидно отзывается Пак и с удивлением замечает, что Ву моментально теряет боевой запал и отводит взгляд, принимаясь вновь копаться в телефоне. — О, вот это, кстати, моя любимая работа! — восклицает он. — В ней ты директор крупной компании по производству консервированных ананасов, а Бэкхён — твой нерадивый робкий подчинённый, который, цитирую, «жаждет почувствовать огромную упругую открывашку босса в своей крепкой, как ананас, заднице». — Почему именно ананасы? — стонет Пак и кидается в голову смеющемуся Ву подушкой. — Почему не прумиун, от которого меня и так тянет блевать! Я же теперь не смогу спокойно смотреть на эти сочные вкусные фрукты! — Мне, кстати, тут написал твой папочка, — резко меняет тему Ифань и громко фыркает. — Понятия не имею, почему он выбрал именно меня в качестве твоего персонального автоответчика, но он утверждает, что не может никак до тебя дозвониться. И что сначала гудки были, но теперь аппарат абонента выключен и бла-бла-бла, как говорит женщина учтивым механическим голосом. — Я забыл телефон в рюкзаке, а рюкзак — оставил в Глионских горах, — вспоминает Чанёль и думает о том, что сделал с постоянно трезвонящим аппаратом Рё. Наверняка сломал огромными когтистыми лапами или разгрыз на множество мелких кусочков. — Это не отменяет твоего факта, что мне приходится общаться с Его Величеством, и, поверь, нам обоим это не приносит особой радости, — кривится Ву. — Но господин Пак просил тебе передать, что ты поступил как развратный засранец, засосав Бэкхёна перед камерами, но в итоге это обернулось самым, что ни на есть, лучшим образом, потому что популярность вашей славной парочки взлетела до небес. Под роликом с репортажем о твоём славном подвиге уже больше миллиона комментариев, причём, по большей части все восторгаются не твоим мужеством или эффектным появлением на спине огромной древней рептилии, а тем, как ты нежно и пылко прикоснулся к губёшкам злобного гнома на прощание. Король доволен, но велит тебе притормозить. А то скоро все привыкнут к тому, как вы сосётесь, и такого успеха не будет. — Я сделал это исключительно ради того, чтобы выбесить Бёна, — отзывается Чанёль. Почему-то на губах возникает ощущение чужих мягких губ, пахнущих свежим кофе, и Пак встряхивает головой, борясь с наваждением. — И, пока интерес такой огромный, а спрос на игрушки, майки и чашки растёт с каждой секундой в геометрической прогрессии, Его Величество просит тебя не прохлаждаться во дворце, а поднимать свою царственную жопку и нестись навстречу новым приключениям, — Ву кивает в сторону окна. — Завтра ночью ты должен пойти в Чёрный Лес и достать там Бёну его золотой кактус. — Жемчужную лилию, — машинально поправляет его Чанёль. Настроение моментально портится, а нутро заполняется нарастающим чувством тревоги и лёгкого страха. Ифань, кажется, замечает его состояние, потому как замолкает и смотрит на него с нескрываемым сочувствием и волнением. — Возможно, этот Чёрный лес совсем не такой страшный, как эти эльдуссцы о нём говорят, — говорит он и снова хватается за телефон. — Это как наше ущелье Боли, которого все боятся, но в реальности оно совсем не глубокое и не страшное. Вот, смотри, тут есть целый сайт, посвящённый легендам об «этом загадочном и пугающем месте». Он откашливается и начинает читать: — В давние времена, когда светлые эльфы были свирепым и воинственным племенем, расход и использование магии никак не контролировался и не регулировался, именно поэтому она использовалась в неограниченных количествах, что порождало множество силовых катаклизмов. Кроме того, эльфийские жрецы не гнушались использовать ныне запрещённые заклятья и ритуалы, как, например, обряд по призыву древней богини Войны Халол, который предполагал проведение жертвоприношения. Пак невольно ёжится. Ву ерошит светлые волосы и продолжает: — Перед каждым крупным боевым сражением выбиралась жертва — красивая дева, ещё не вкусившая греха сексуальных утех, — он нервно смеётся. — Как написали-то, как будто цитируют какой-то дешёвый дамский романчик! Так вот, выбиралась жертва, кровь которой должна была стать пищей для богини, которая подарила бы воинам свою защиту и сильный боевой дух. Ровно в полночь жрецы в сопровождении особой процессии выводили девушку на лесную опушку, где привязывали её к ритуальному камню и особым ножом из чистого серебра вспарывали ей горло, — он вздрагивает и передёргивается. По коже Пака невольно проходится холодок, и он мысленно благодарит судьбу, что родился именно в ту прекрасную эпоху, когда дождь объясняется процессами в атмосфере и круговоротом воды в природе, а не волей могучих незримых сил, и для того, чтобы победить врага, можно просто использовать оружие, а не лишать жизни ни в чём не повинных девушек. — Девушки, принесённые в жертву Халол, после своей мучительной гибели не находили покой, и их души и нерастраченные эмоции обращались в древнюю магию, могучую и беспощадную силу, жаждущую отомстить всему живому за свои страдания, — голос Ву слегка садится, понижаясь до полуинтимного шёпота, и Чанёлю становится жутко. — Как гласят древние летописи, однажды, во время очередного обряда, духи вырвались на свободу и разорвали жрецов и их помощников в клочья. Выжившая дева вернулась обратно абсолютно седая и поведала жителям поселения, что жуткие тёмные чудовища, похожие на клубы чёрного дыма, уничтожили всех, кроме неё, затем освободили её и велели передать, чтобы больше никто и никогда не совался в Чёрный лес и не смел возвращаться на место жертвоприношений, дабы проливать чью-то кровь, иначе их ждёт та же самая участь. Миф это или же реальная история, нам остаётся лишь догадываться, но факт остаётся фактом: после воцарения на престоле короля Хэчана, бывшего современником беглянки, подобные обряды прекратились, культ древних богов постепенно сменился поклонением Великой Магии. Ву поднимает взгляд на Чанёля и, ткнув пальцем в экран телефона, бормочет: — Это только начало. Тут дальше рассказывается о том, что случалось с теми, кто по каким-то причинам всё-таки осмеливался туда пойти. — Я надеюсь, они находили там клад и радостно возвращались домой с кучей эльфийского золота? — Идея отправиться за дурацким цветком с каждой минутой кажется всё менее привлекательной, и Пак ощущает нарастающий страх. — Вот, например, совсем недавняя история, — говорит Ву и опускает взгляд. — «Не секрет, что с таинственным Чёрным Лесом связано немало загадочных и ужасающих происшествий, как, например, исчезновение двух глионских юношей, которые хотели поживиться в его чаще редкими ягодами амулина, но в результате пропали без вести. Полиция региона прочесала практически все окрестности, но так и не нашла следов пропавших». — Так, значит, тёмные силы активируются только ночью, — обрадованно восклицает Чанёль, — так мы запросто можем… — Нет, мать твою, Пак Чанёль, не можем, — обрывает его Ву. — Это гребаная жемчужная лилия раскрывается только после захода солнца, а днём ты её и с помощью миллиарда поисковых заклинаний не найдёшь. И, вообще, дай я дочитаю до конца. — Он прокашливается и продолжает: — «Но, пожалуй, самая ужасающая история связана со съёмочной группой из Биорельской школы искусств, которая без вести сгинула в Чёрном лесу десять лет тому назад». — Погоди-ка, кажется, я что-то про это слышал, — медленно бормочет Чанёль, напрягая память. — Помню, что это происшествие активно муссировалось и химерусскими СМИ, потому что один из пропавших был тёмным демоном… Вроде бы группа студентов готовила дипломный проект, в качестве которого должен был выступить полудокументальный фильм ужасов… — Именно так, — кивает Ву. — «Будущий режиссёр Ван Минхён, шестикурсник-отличник, Кан Сынхун, оператор, Чхве Мирэ, Сон Сонхва и Дон Ёнсон, которые выступали в качестве исполнителей главных ролей, приехали в Глион, чтобы отснять „Месть юных дев“, фильм на основе сценария Вана, который тот написал, вдохновившись тёмной историей Глионского леса. Несмотря на все предупреждения местных жителей о том, что ночью в чащу лучше не соваться, юные деятели искусства не послушались и сразу же после заката отправились в лес, чтобы, по словам Кана, раз и навсегда развеять все эти идиотские легенды. Как заявил Дон, они хорошо подготовились и взяли с собой несколько сильнейших магических элементов, но, как в итоге оказалось, даже самые мощные обереги бессильны перед тёмной магией Глионского леса. Съёмочная группа исчезла и, несмотря на продолжительные поиски полиции и спасателей, так и не была найдена, пропав практически без следа. Единственной уликой остаётся камера Кан Сынхуна, на которой сохранилась запись, после просмотра которой даже самые ярые скептики испытают самый настоящий ужас. Мы публикуем здесь видеозапись, дабы вы сами могли её посмотреть и решить для себя, верите ли вы в глионскую аномалию или нет». Ифань замолкает. Помедлив, он встаёт с кресла и садится рядом с Паком. Чанёль задерживает дыхание и, чувствуя, как бешено колотится сердце в груди, опускает взгляд. На экране появляется тёмная лесная чаща. Оператор снимает криво, слегка подрагивающими руками, и сквозь тихое потрескивание Чанёль слышит нервный женский голос. — Ребята, мне что-то как-то не по себе. Здесь действительно страшно! — Да что ты переживаешь так, Мирэ, — раздаётся в ответ противный высокий мужской голос. — Какие тёмные силы, ты что, ты же сама потомственная эльфийская травница, сама же рассказывала, как в детстве тебя бабушка учила стряпать всякие зелья и настои! Возьмёшь и кинешь в чудище какой-нибудь травкой, а-ха-ха! — Парень смеётся. — Сонхва у нас тоже девочка неслабая, да, красотка? А Ёнсон, если что, запросто шарахнет по чёрной жути своими огненными шарами. — Я чувствую себя здесь как-то странно, — шепчет другая девушка. — Воздух какой-то давящий, и будто кто-то всё время за мной наблюдает. Страшно, аж дыхание сбилось… — Я могу тебя поддержать, да, милашка? — Пак видит неразборчивые силуэты. Более высокий, видимо, парень, подходит к девушке и обнимает её за плечи, та толкает его, пытаясь отстраниться, но тот, видимо, режиссёр Ван, держит её крепко. — Эй, ну что ты стесняешься, киса? — хихикает он. — Я же знаю, что тебе нравлюсь. Может, оставим остальных ненадолго и уединимся? Я сделаю так, что ты больше не будешь бояться. — Оставь меня, пожалуйста! — в голосе девушки пробуждаются истеричные нотки. Она вновь пытается оттолкнуть навязчивого ухажёра, к ней подскакивает другая и дёргает Вана за руку, тот раздражённо отмахивается и шипит: — Эй, хватит выкобениваться! Мы тут одни, в глуши, что мне вообще помешает сделать всё, что мне захочется? — Ван, прекрати, — тут уже не выдерживает оператор. — Ты ведёшь себя как настоящий мудак! — Он всегда так себя ведёт, — отзывается другой мужской голос. — Эй, убери от неё руки, ты… В этот момент откуда-то раздаётся громкий подозрительный шелест, и камера вздрагивает. Воцаряется мёртвая тишина, затем одна из девушек прерывисто шепчет: — Вы слышали? Что это такое?! — Наверное, это просто какое-то животное, — неуверенно бормочет Ван. — Тут же водятся эти, банши-козы, которые мерзко орут, как будто их ебут. Может, они и здесь околачиваются? — У меня холод по коже… — вторая девушка издаёт тихий всхлип. — Давайте уйдём отсюда, ну пожалуйста! — Уйдём, — хмыкает Ван, — если ты прямо сейчас пообещаешь мне, что в отеле мы с тобой переспим. — Что ты такое несёшь? — кричит оператор. — Тебе не стыдно?! Ёнсон, скрути его, пока он не натворил какой-нибудь херни! — Минхён, прекрати! — визжит девушка, и Пак слышит глухой звук удара. — Ах ты, сука. Да, я сейчас… Внезапно воцаряется тишина, настолько пугающая и жуткая, что по коже Чанёля пробегают мурашки. Он слышит рядом тяжёлое дыхание Ифаня, затем из динамика доносится громкий женский вопль, и Ёнсон кричит: — Мать твою, что это?! Что это такое, нет, не трогайте меня, нет! — Нет-нет-нет! — кричит вторая девушка. — О, нет, прошу, пожалуйста! Бежим, скорее, о, нет, не-е-е-ет! Раздаётся оглушительный отчаянный крик, затем скрежет и какое-то шипение. Чанёль успевает заметить какую-то чёрную тень, которая стремительно бросается к камере. Он слышит короткий, полный ужаса крик оператора, изображение накреняется, и картинка пропадает, сменяясь темнотой. В комнате воцаряется молчание. Чанёль сидит, не мигая глядя на экран телефона, и едва сдерживается, чтобы не заорать, когда Ву внезапно резко пихает его локтем в бок. — Эй, хватит распускать сопли, — говорит он. — Вполне возможно, что это просто идиотская утка для туристов. Что, не знаешь, как всякие оборотистые засранцы придумывают городские легенды, чтобы привлечь всяких охочих до страшилок идиотов? Вполне возможно, что эти ребята погибли по какой-то другой причине, не знаю, может, сорвались с горы и не успели вовремя применить страховочное заклинание! Съёмка вполне может быть сфабрикованной, вон та чёрная херня ни разу не похожа на настоящую! Чистая компьютерная графика! Ву говорит быстро и уверенно, и, как Паку кажется, по большей части пытается убедить самого себя в правдивости собственных слов, нежели подбодрить Чанёля. Но в его словах есть определённый резон, и липкий страх, разливающийся внутри ледяным холодом, отступает. Он открывает было рот, но тут в дверь раздаётся тихий стук, и они с Ифанем синхронно вздрагивают. — Да-да, войдите! — кричит Чанёль, силясь справиться с нарастающим сердцебиением. Дверь открывается, и в комнату вплывает господин Им, держащий в руках помпезный серебряный поднос, заставленный многочисленными тарелочками и плошками. — Ваш вечерний чай, господин Пак и господин Ву, — торжественно объявляет он и ставит поднос на небольшой столик. — Я принёс вам несколько сэндвичей с огурцом, слойки с сыром и бужениной, пирог с глионским кремом и свежезаваренный чай с мятой и чабрецом, точно так, как вы заказывали. — Большое спасибо, — кивает Пак и тянется к подносу. Он хватает с блюда аппетитный бутерброд и с наслаждением кусает, наблюдая за тем, как дворецкий наливает чай в чашку. — Господин Им, — внезапно подаёт голос Ифань, — у меня к вам есть парочка вопросов. Мужчина ставит чайник на подставку и с нескрываемым любопытством смотрит на напряжённого Ву. — Я буду счастлив на них ответить, — церемонно кланяется он. — Если вы хотите спросить насчёт… — Мне интересны легенды и всякие страшилки о Глионском лесе, — перебивает его Ифань. Лицо дворецкого моментально вытягивается, а Ву тем временем добавляет: — Дело в том, что Чанёлю завтра предстоит отправиться туда глубокой ночью, чтобы сорвать там цветок жемчужной лилии, но мы с ним намедни прочитали несколько весьма шокирующих и ужасающих историй об этом месте, — он понижает голос и смотрит на Има в упор. — Это правда, что там пропадали случайные путники? Говорливый дворецкий мнётся и, ничего не ответив, принимается усердно нарезать на мелкие кусочки принесённый пирог. Затем протягивает Чанёлю полную чашку и, понизив голос, бормочет: — Если честно, это то ещё гиблое место. Ума не приложу, зачем вы туда отправляетесь, господин Пак! Днём-то ещё ладно, хотя те, кто бывал, рассказывал, что у них кровь стыла в жилах, когда они только туда заходили! Никто уже туда не суётся, ни полиция, ни какие-то случайные туристы. Последний раз, помню, было несколько молодых ребят, студентов, которые собирались там что-то снимать. Что-то как раз про глионских девственниц, которые приносились в жертву древнему культу, дабы получить благословение богини войны. — Им выпрямляется и, встряхнув руками, качает головой. — Нельзя шутить с древней силой, ой, нельзя! Так и сгинули там, нашли только камеру, да и то с трудом уцелевшую. — Понятно, — сипло отзывается Ифань и громко выдыхает. — Значит, это действительно правда… Чанёль ставит чашку на стол, ощущая, как в горле собирается горький комок. Им с сочувствием смотрит на Пака и, кашлянув, деликатно говорит: — Я так понимаю, вам всё равно придётся туда идти? Чанёль молча кивает. Господин Им качает головой и внезапно решительно заявляет: — Древняя магия жестока, но она может сменить гнев на милость и пощадить, если увидит, что ваши помыслы чисты. Проявите к ней уважение, покажите, что вы желаете лишь осчастливить любимого человека, и тогда, я уверен, всё будет хорошо. Слова дворецкого напоминают Чанёлю дурацкие агитационные лозунги, которыми политики кормят доверчивых избирателей, но он понимает, что Им говорит искренне. Поэтому Пак выдавливает из себя улыбку и благодарно говорит: — Спасибо. Им кланяется. Затем разворачивается к двери и учтиво улыбается. — Если я вам понадоблюсь, то зовите меня в любое время! Буду счастлив служить нашему укротителю драконов. Он выходит из спальни, плотно закрывая за собой дверь. Воцаряется тишина, и Пак прикрывает глаза, потирая виски. — Пиздец! — изрекает Ву, и Чанёль думает, что лучше данную ситуацию охарактеризовать нельзя. Он молча кивает и тянется к столику, забирая чашку и делая глоток. Вкус совсем не ощущается, и Пак тяжело вздыхает, ощущая, как нутро наполняется мерзким холодным предчувствием. И в который раз мысленно называет Бэкхёна мудаком. Потому что только настоящий мудак может заставить Чанёля раз за разом решаться на подобные авантюры, чтобы доказать… Что доказать, Пак и сам не знает. Но почему-то это кажется просто безумно важным и необходимым.

***

— Я не буду это брать, — категорично говорит Чанёль, и Ифань обиженно поджимает губы. — Это, вообще-то, талисман, который блокирует тёмную магию и позволяет тебе избежать последствий при наложении сильных проклятий! Он вновь пытается всунуть блестящую побрякушку в руки Пака, но тот проворно отстраняется. — Ифань, эта штука похожа на позолоченный член, — проникновенно заявляет он и одёргивает на себе футболку. — Ты что, хочешь, чтобы вся паранормальная гадость просто-напросто сбежала от меня, приняв за онаниста-извращенца? — Это тоже вариант, — парирует Ву, и Чанёль тяжело вздыхает, засовывая в рюкзак мобильный телефон и магический блокатор. Ифань кладёт свой талисман на тумбочку и, помедлив, подходит к нему и кладёт руку на плечо. — Я пойду с тобой, — решительно говорит он и сжимает пальцы. — Серьёзно, я не хочу оставлять тебя одного. Я за тебя головой отвечаю, и мне просто будет пиздец как плохо, если ты потащишься в чащу совсем один. Он выглядит серьёзным и решительным, но Пак чувствует, насколько сильно Ву страшно. Он с самого детства не любит оставаться один в темноте, возникает в голове внезапная мысль, и Чанёль качает головой. — Не нужно. Не потому, что я думаю, что ты будешь обузой, просто это испытание касается только меня и Бэкхёна, — он кривится, — который наверняка мирно валяется в кроватке и видит прекрасные сны. — Хочешь, я намажу ему нос горчицей, пока он спит? — спрашивает Ву. — Хотя этот засранец наверняка устроит какую-нибудь ловушку у двери, потому что до сих пор не оттёр мой зелёный сюрприз со своей смазливой рожи! — Вау, ты назвал Бэкхёна «смазливым», — цокает языком Пак. — Ты меня пугаешь. — Я просто нервничаю. — Ифань убирает ладонь с его плеча и разводит руками. — Чего ты от меня хочешь, я так и твоего папеньку назову «сладким пупсиком». В дверь тихонько стучатся, и на пороге возникает господин Им. Он низко кланяется и учтиво говорит: — Господин Пак, недалеко от дворца собрались репортёры. Они хотят заснять, как вы будете направляться из замка в Чёрный лес для выполнения своего задания. — Надо же, а почему же они не снимут его уже в чаще? — округляет глаза Ву, и господин Им, не уловивший в голосе Ифаня ярко выраженные саркастические нотки, бесхитростно отвечает: — Они все жутко боятся. Многие вообще считают, что лучше не высовываться на улицу из отелей, потому как боятся нашествия тёмных сил, поэтому прессы не так много. — Трусливые гады, — кривится Ву. — А как же журналистский долг и всё такое? Чанёль смотрит в окно, затем косится на наручные часы. Во рту пересыхает, а внутри возникает настойчивое желание сбежать как можно дальше, спрятаться, только бы не идти навстречу верным неприятностям и опасности, но Пак делает глубокий вдох и решительно говорит, стараясь, чтобы его голос звучал максимально спокойно и уверенно: — Пора идти. Чем скорее я там окажусь, тем быстрее я со всем разберусь. «Или какие-нибудь твари разберутся со мной», — мысленно заканчивает он и разворачивается к двери. Ифань и господин Им следуют за ним, как тени, и Чанёль кожей чувствует на себе их обеспокоенные, полные нескрываемого страха взгляды. Он подходит к двери, и лакей, отвесив поклон, распахивает её ему навстречу. Пак поправляет лямки рюкзака и, сделав глубокий вдох, медленно идёт к воротам. Каждый шаг даётся с огромным трудом, ботинки будто бы весят целую тонну. Чанёль выходит за ворота и оглядывается: репортёров действительно не так много, они моментально наставляют на него объективы камер и начинают возбуждённо переговариваться, видимо, обсуждая его героический и местами глупый поступок. Он ощущает прикосновение к плечу и оборачивается. — Я не могу так, — говорит Ифань и сжимает зубы. — Давай я всё-таки пойду с тобой? У всех крутых героев всегда были помощники, которые отвлекали на себя внимание и позволяли крутым ребятам творить великие дела. Я… — В очередь, господин Ву, — раздаётся за его спиной знакомый голос. Ифань осекается и, округлив глаза, бормочет себе под нос: — Твою мать, неужели… Пак заглядывает ему через плечо. Позади Ву стоит бледный Бэкхён, который, нервно вертя в руках ремешок от рюкзака, исподлобья смотрит на него в упор. За ним маячит Сухо, облачённый в не слишком типичный для себя ярко-красный свитер и тёмные джинсы. Репортёры, заметив Бёна, заметно оживляются и принимаются вновь щёлкать объективами камер, а Бэкхён делает шаг вперёд и громко говорит: — Я буду безумно счастлив сопроводить вас в Чёрный лес, господин Пак. Я хорошо знаю эту местность, и, кроме того, — он опускает взгляд и тихо добавляет, — я не хочу отпускать вас туда одного. — Господин Бён! — шокировано восклицает господин Им и прикладывает руки ко рту. Журналисты начинают галдеть и наперебой переговариваться между собой, что-то быстро строча в своих гаджетах, Бён поджимает губы и выглядит так, будто вот-вот швырнёт в них своим рюкзаком, который выглядит отнюдь не самой лёгкой ношей. — Это мой долг как его будущего супруга, — заявляет он и делает несколько шагов навстречу Чанёлю. Сухо согласно качает головой и кидает быстрый взгляд на стоящего истуканом Ифаня, который выглядит так, будто внезапно увидел гигантскую говорящую грушу. «Какого чёрта ты делаешь? — спрашивает Пак, глядя на него сверху вниз и натянуто улыбаясь. — Ты же боишься этого леса, местных паранормальных сил и всего такого!» «Я не просто боюсь, я сру кирпичами, — отзывается Бён, и Чанёль отстранено думает, что для всех этих журналистов они наверняка выглядят на редкость мило, когда стоят напротив друг друга, заглядывая в глаза. — Но это моя вина, что я придумал это идиотское задание, а твой внутренний альфа-самец встал на дыбы и потребовал немедленно ринуться навстречу неминуемому пиздецу. Поэтому ты не должен идти туда один». «Хочешь сказать, ты за меня волнуешься?» Бэкхён поджимает губы и, внезапно подавшись вперёд, хватает его за руку. Пак невольно вздрагивает: ладонь Бёна сухая и горячая, а тонкие пальцы слегка подрагивают. Он приближается к Чанёлю практически вплотную и вслух говорит: — Пойдёмте, господин Пак, — Бэкхён слабо улыбается. — Давайте вместе найдём эту загадочную жемчужную лилию. «Загадочную? — Бён крепче сжимает его ладонь и тянет Чанёля за собой. Пак невольно подчиняется, ощущая, как страх становится чуть-чуть слабее. — Так, погоди, ты что, сам её никогда и не видел?» «Откуда я мог её видеть, если она распускается только ночью в этом ёбаном лесу? Я видел её на картинках, и она показалась мне красивой», — огрызается Бэкхён, продолжая уверенно двигаться к воротам. Он тащит Чанёля мимо репортёров, и Пак отчётливо ощущает, как сильнее принимаются дрожать его пальцы. Он безумно боится, понимает Чанёль, и нутро наполняется каким-то удивительно тёплым чувством. Уголки губ дёргаются, и Пак улыбается, глядя на напряжённую спину Бёна. «Ты можешь выпустить мою руку, — говорит он, и Бэкхён вздрагивает, оборачиваясь и глядя на него колючим взглядом. — Мы уже практически исчезли из поля зрения борзописцев, так что можно не притворяться, что нас что-то связывает. Впрочем, если тебе страшно…» «Ни черта мне не страшно! — немедленно отзывается Бён и резко выдёргивает ладонь из его хватки. — И вообще, почему мы продолжаем разговаривать через телепатический канал, тебе самому не кажется, что это чудовищно тупо?» Он слегка ёжится и, поправив на плечах рюкзак, бросает на Пака сердитый взгляд. Чёрный лес всё ближе, Чанёль чувствует его давящую, тёмную энергетику, отчего по коже проходятся мурашки. Он украдкой смотрит на Бёна и видит, как тот нервно двигает подрагивающими пальцами, явно пытаясь справиться с накатывающим страхом. «Идиот», — с какой-то внезапной нежностью думает Пак и, быстро дёрнувшись вперёд, хватает Бёна за руку. Тот вздрагивает и круто оборачивается. — Что ты делаешь? — спрашивает он, и Чанёль пожимает плечами. — Просто мне страшно, — говорит он и кивает в сторону леса. — Серьёзно, такое чувство, что прямо здесь возьму и заору, как трусливая гиена. Меня успокаивают тактильные контакты, а единственное живое существо, за которое я могу подержаться, это ты, — он строит умильную рожицу. — Эй, Ваше Высочество, вы позволите немного пожамкать вашу трепетную тушку? — Придурок, — кривится Бэкхён, но, вопреки всему, руку не убирает. Напротив, крепче сжимает своими пальцами ладонь Пака и прижимается к нему практически вплотную. Бён жаркий, почти как печка. Чанёль смотрит на чёрные верхушки деревьев и думает, что это, наверное, первый раз, когда Бэкхён проявляет слабость, хоть и старательно пытается скрыть собственные волнение и страх. Храбрый трусишка-гном Бён, который наступил на горло собственным фобиям и идёт с ним в непроглядную чащу. Паку по душе дерзкий и противный Бэкхён, который смотрит на него свысока. Оказывается, он может быть совсем другим, честным, совестливым и, что удивительно, неравнодушным, и Пак отчётливо понимает, что та, другая сторона Бёна нравится ему даже больше. Бэкхёну на него не наплевать. Почему-то эта мысль греет почище самого жаркого пламени.

***

Раздаётся громкий хруст, и Чанёль едва сдерживается, чтобы не заорать в голос. Бэкхён издаёт сиплый вздох и крепче вцепляется в ладонь Пака, царапая его руку острыми ногтями. Чанёль морщится и шипит, слегка толкая Бёна в бок. — Какого хуя ты творишь?! — Какого хуя ты чем-то скрипишь?! — нервно отзывается Бэкхён и оглядывается. — Чёрт возьми, почему здесь так темно?! Если бы не твои огненные херовины, мы вообще ничего не увидели. — Это не огненные херовины, а тончайшая демоническая магия, на которую я, между прочим, трачу немало собственной энергии, — огрызается Пак, хотя про себя думает, что без огненных шаров ему наверняка было бы ещё страшнее. — И потом, как ты думаешь, почему это место называется «Чёрный лес»? Вряд ли потому, что здесь деревья сделаны из вкусного тёмного шоколада! — А ты укуси и проверь, — отбивает подачу Бэкхён и прищуривается. — Твою мать, где же растут эти лилии? Я читал, что обычно они распускаются на лесных полянах, там, где больше всего лунного света. — Здесь нет никаких полян, сплошные деревья, пни и сучья, о которые запросто можно расшибиться. Они ходят по лесу около часа, и всё это время Пак чувствует себя не в своей тарелке. Присутствие Бэкхёна успокаивает, оно заставляет его ощущать себя чуточку лучше, но чаща всё равно производит гнетущее, ужасающее впечатление. Изломанные деревья, покрытые крючковатыми сучьями и тёмными листьями, неровная земная поверхность и какая-то особенная, давящая энергетика, из-за которой буквально невозможно дышать, а по коже проходится липкий холод, который заставляет Чанёля коротко выдохнуть и сжать пальцы, делая пламя на кончиках ещё сильнее и ярче. — То, как ты появился тогда на драконе… — внезапно подаёт голос Бён. — Если честно, это было реально здорово. И то, что ты разговаривал с ним на его же языке… Откуда ты вообще его знаешь? Конечно, можно пустить Бэкхёну пыль в глаза, но почему-то Паку хочется быть предельно честным. От неловкого, но искреннего комплимента нутро наполняется тёплым чувством, и Чанёль отвечает, косясь в сторону Бёна: — Если честно, то я знаю только одну фразу. Мама меня научила на случай, если внезапно придётся иметь с ними дело. А так, последний раз я видел драконов много лет назад, когда приезжал к своим бабушке и дедушке. — Это круто, — отзывается Бэкхён. — Я, например, ни разу в жизни не видел до этого живого дракона. Да что там, — его голос слегка понижается. — Если честно, не могу сказать, что я вообще видел что-то интересное. Ну, исключая, конечно, редкие поездки в горы и к морю. — Трудное детство? — Чанёль чувствует нечто, похожее на жалость и понимание. Бэкхён качает головой и слегка кривится. — Проблемы излишнего воспитания и сраного закона, который не позволяет моей сестре наследовать престол несмотря на то, что она меня старше. Меня с детства готовят к тому, чтобы я стал приличным, идеальным и подобающим правителем. Никаких ошибок, никакого порочащего наш достойный род поведения, исключительно прекрасные манеры и безукоризненная репутация, — он закатывает глаза и горько усмехается. — И, что самое главное, никто никогда не спрашивал, чего мне в реальности самому хочется. Мне о том, что я, видите ли, обретаю почётный статус будущего зятя королевской семьи Химеруса, сообщили как данность, даже не сомневаясь в том, что я в любом случае соглашусь. Воцаряется молчание. Чанёль опускает взгляд и думает, что в реальности он, оказывается, отнюдь не самый несчастный и угнетаемый. Несмотря на всю эту ситуацию с династическим браком и постоянный контроль со стороны как родителей, так и дворцовых воспитателей, ему во многом повезло намного больше, чем Бэкхёну. Да, ему рано пришлось погрузиться с головой во все тяготы аристократической жизни, но на самом деле родители как можно дольше старались дать ему возможность жить нормально. У него не было абсолютной свободы, зато были поездки к бабушке и дедушке, множество проделок и розыгрышей, которые они сотворили с его вечным напарником Ифанем, ленивые, спокойные деньки, когда он мог не обучаться дворцовому этикету или основам дипломатии, а просто валять дурака, наслаждаясь блаженным ничегонеделанием. У Бэкхёна, похоже, такой возможности не было, и сердце невольно ёкает от подступившей острой жалости. Он открывает было рот, чтобы сказать ему что-то сочувствующее, но осекается, понимая, что настолько гордый и не терпящий слабости парень, как Бён, вряд ли будет счастлив тому, что Пак испытывает к нему подобные чувства, как будто он какой-то слюнтяй, который не в состоянии взять в руки собственную судьбу. Вместо этого Чанёль слегка толкает Бэкхёна в бок и доверительным шёпотом говорит, подмигивая: — Я до сих пор путаю вилку для грейпфрута и вилку для сыра, хотя мой преподаватель убил практически неделю на то, чтобы вбить в меня эти нужные для жизни знания. Бэкхён поднимает голову и удивлённо смотрит на Пака, затем улыбается и прыскает со смеху, а Чанёль тем временем добавляет: — А когда меня обучали бальным танцам, то учитель выл и плакал, крича, что в жизни не встречал никого настолько неловкого и деревянного. — Вот ты какой, Пак Чанёль, долговязое ушастое бревно, — хмыкает Бэкхён, но его голос звучит беззлобно и наполнен нескрываемым весельем. — Я, кстати, в своё время здорово выбесил свою бонну, которая всё пыталась научить меня играть на арфе. Дошло всё до того, что меня так достала эта огромная деревянная дура, что я подтащил её к окну и… Он не успевает договорить, поскольку позади раздаётся тихий шорох. Бён моментально бледнеет и крепче цепляется за руку Чанёля. Кровь приливает к голове, и Пак едва сдерживается, чтобы не броситься со всех ног наутёк. Медленно, практически не дыша, он оборачивается и видит позади них худенькую девушку, одетую в тонкое, местами порванное белое платье. Длинные тёмные волосы спутаны и висят неаккуратными прядями, чёрные, практически бездонные глаза смотрят на Пака в упор с нескрываемым страхом. Чанёль сглатывает, ощущая, как бешено бьётся в груди вспугнутое сердце, а Бэкхён еле слышно бормочет, явно стараясь, чтобы его голос не звучал чересчур испуганно: — Эй, ты потерялась? Ты не знаешь, куда идти? Девушка не отвечает и продолжает смотреть на них не мигая. Затем она разлепляет бледные, какие-то бескровные губы и тихо спрашивает: — Что вы здесь делаете? Её радужка — сплошной антрацит, похожий на вязкий дёготь, и Чанёль смотрит на неё, будто заворожённый. От неё веет холодом и пахнет чем-то сильным, затхлым, и Бэкхён отвечает, крепче сжимая ладонь Пака в своей руке: — Мы ищем жемчужную лилию. Говорят, что здесь, на полянах, их цветёт очень много, а нам обязательно нужно найти одну! Он замолкает и глубоко вдыхает. Девушка продолжает смотреть на них в упор, затем поворачивается спиной и коротко говорит: — Пойдёмте. Я отведу вас на поляну с лилиями. — Но… — начинает было Чанёль, но внезапно ощущает резкий тычок в бок. «Тихо, — звучит в его голове напряжённый голос Бэкхёна. — Я не знаю, что или кто это такое, но что-то мне подсказывает, что нет никакого смысла бежать сейчас. Давай пойдём за ней и попробуем узнать, что ей нужно». Чанёлю до одури хочется рвануть как можно дальше, но он молча кивает и, крепче сжав повлажневшую ладонь Бёна в своей руке, медленно идёт за девушкой. Она ловко петляет между деревьев, и в голове Чанёля мелькает стремительная мысль о том, что она явно неплохо ориентируется в Чёрном лесу. — Цветок смерти, — внезапно тихо говорит она. Чанёль замирает и смотрит на её прямую худую спину, а она продолжает, не оборачиваясь: — Жемчужные лилии — цветы смерти. Говорят, они цветут только в тех местах, где её много, где почва пропитана кровью и слезами, а деревья видели немало страданий и мучений. — Те девушки… — неосознанно бормочет Чанёль, и она внезапно резко оборачивается, глядя на него в упор. — Девушки? — Те, которые были жертвами во имя этого древнего культа, — подаёт голос Бэкхён. — Наверное, из-за их бессмысленных жертв и тех жестоких ублюдков это место такое жуткое. — Туда, — показывает она в сторону и продолжает идти. Спустя некоторое время Чанёль слышит её тихий голос, похожий на дуновение ветра: — Вы считаете, что эти жертвы были бессмысленными? Но почему же? Ведь всё это делалось ради того, чтобы умаслить богиню войны и получить её благословение. Им говорили, что они умирают ради благого дела и после смерти обязательно окажутся там, где обитают великие боги. — Что это за бог такой, которому нужна чужая кровь для того, чтобы снизойти до смертных? — говорит Чанёль, чувствуя, как ногти Бёна буквально впиваются в его кожу. — Боги должны учить смертных быть лучше и чище, наставлять их на истинный путь и заботиться об их счастье. Как Магия, понимаешь? Магия в злых руках, конечно, то ещё оружие, но если ты используешь её с толком, то выходит нечто замечательное. Если богу для того, чтобы быть ко мне милостивым, нужна кровь или чьи-то страдания, то я не хочу в него верить. Я хочу верить в то, что заставляет меня быть лучше, а не опускаться до подобного ублюдства. Это всё мерзко и неправильно. — Удивительно, но в кои-то веки ты сказал что-то по-настоящему правильное, — подаёт голос Бэкхён. «Прекрати меня царапать, скотина, мне больно!» — мысленно кричит Чанёль, и Бён, бросив быстрый взгляд на его руку, поспешно ослабевает хватку. Девушка, которая всё это время внимательно их слушала, тихо повторяет: — Неправильно. Внезапно она резко сворачивает направо. Чанёль и Бэкхён едва успевают за ней, потому как незнакомка двигается с какой-то запредельной скоростью. Наконец она останавливается и, неловко дёрнув головой, говорит: — Мы пришли. Чанёль делает шаг вперёд и замирает как вкопанный. Они стоят напротив небольшой поляны, освещённой ярким светом луны и сплошь и рядом покрытой мягко переливающимися жемчужными цветами. Они больше похожи на искусную работу ювелира, нежели на настоящее живое растение. Видимо, Бён думает о том же самом, потому что он делает шаг вперёд и касается тонких хрупких лепестков. — Надо же, — восхищённо шепчет он и, потянув Пака за собой, выходит на поляну. Чанёль наклоняется к одному из цветов и принюхивается: от тонких жемчужных лепестков пахнет чем-то тяжёлым, сладковатым, таким, от чего нутро заполняется щемящим чувством тоски, а по телу проходит липкая дрожь. Запах смерти, думает Пак, а девушка тем временем резко говорит: — Рвите цветок и уходите как можно скорее. — Она показывает в сторону большого раскидистого дерева. — Идите вон туда, не сворачивая, и вы выйдете к своим. Ни за что не останавливайтесь, иначе будет худо. — Но… — начинает было Чанёль, но Бэкхён крепче сжимает его ладонь, отчего Пак замолкает и не мигая смотрит на незнакомку. Он молча кивает и, наклонившись, осторожно срывает мягко мерцающий цветок. — Спасибо тебе большое, — говорит Бэкхён и, помедлив, кланяется. Пак следует его примеру, а Бён тем временем тихо добавляет: — Без тебя мы бы не справились и точно увязли бы в этой чаще. — У них всех сердца были тёмные, — внезапно выдыхает она. — Они хотели увидеть места, где мы страдаем и мучимся, они хотели увидеть смерть, и смерть приходила за ними через тёмные, жаждущие отмщения муки. Все они желали лишь потревожить чужой покой и не испытывали ни малейшей жалости и сочувствия к потерянным жизням. — Её тёмные бездонные глаза буквально сверлят Чанёля насквозь, и тот замирает, глядя на неё как заворожённый и чувствуя, как по коже течёт липкий пот. — Вы же другие. В вас нет злобы, равнодушия или слепого желания испытать свою храбрость. Вы… Она осекается и смотрит куда-то за спину Пака. Тот резко оборачивается и невольно вздрагивает: к ним медленно, но неумолимо приближается целая толпа, облачённая в белоснежные одежды. Одна из них, та, что идёт во главе, останавливается и скользит по Чанёлю и Бэкхёну внимательным пронизывающим взглядом, затем поворачивается к девушке, приведшей их на поляну, и яростно шипит: — Зачем ты привела их сюда, Минхи? Как ты могла, они же чужаки, они грязные, грязные! Ты должна была расправиться с ними в ту же секунду, что их увидела! Почему ты всё время даёшь грязным отродьям бежать? По коже Пака проходит липкая дрожь. Он крепче сжимает руку Бэкхёна в своей ладони, чувствуя, как мелко дрожат чужие пальцы. — Потому что они не такие, — подаёт голос Минхи и делает шаг вперёд. — У них чистые помыслы, и они вовсе… — Все сначала говорят про чистые помыслы, — подаёт голос одна из них. — А потом они трогают тебя своими грязными руками и пытаются причинить тебе боль. Выродки, выродки! Она откидывает со лба спутанную прядь волос, и Пак невольно смотрит на её красивое лицо с правильными чертами, искажённое нескрываемой ненавистью и яростью. Что-то в ней кажется безумно знакомым, Чанёль напрягает память, силясь вспомнить, где он уже видел эту девушку. Внезапная догадка вспыхивает в голове яркой вспышкой, Пак невольно отступает назад, а Бэкхён разлепляет пересохшие губы и сипло шепчет, глядя на неё с нескрываемым ужасом: — Погоди, ты же Сон Сонхва, та самая девушка, которая погибла здесь десять лет назад! Та, с плёнки, к которой приставал этот липкий режиссёр. — Он посмел коснуться меня своими грязными лапами, — шипит она и делает шаг вперёд. Вокруг неё медленно начинают подниматься клубы чёрного дыма, а породистое красивое лицо расплывается, превращаясь в тёмную уродливую маску. — Он — такой же, как и все выродки, которые жаждут только потешить своё тело и удовлетворить свою низменную жажду крови за счёт страданий и боли других. — Выродки, — проходится по толпе свистящий нестройный гул. Пак с ужасом замечает среди них Мирэ, которая смотрит на него с нескрываемой ненавистью. — Вы поплатитесь за нашу боль! «У них шрамы на шее, — звучит в голове голос Бэкхёна. — Это же они! Духи тех, кого приносили в жертву Халос! Они убивают всех мужчин, потому как именно в них видят причину своих страданий, а всех девушек — обращают в себе подобных». — Мы не можем убивать их всех только потому, что кто-то причинял боль нам, — подаёт голос Минхи и смотрит на девушку. — Чем мы лучше тех, кто отобрал у нас жизнь, обрекая на подобное существование? Ради чего мы раз за разом обращаем юных дев в себе подобных, обрекая их на вечные муки? — Не смей оскорблять моих сестёр! Они защитили меня от этого отродья, разорвали его на мелкие кусочки, — шипит Сонхва. — Поглотили его плоть у меня на глазах, а позже — подарили мне мир и душевный покой. Уничтожили всех этих тварей, которые живут только ради удовлетворения своих плотских потребностей. — Она издаёт сдавленный крик и внезапно покрывается завесой из чёрного дыма. Мгновение — и на месте девушки возникает что-то чёрное и неплотное, похожее на огромный сгусток чего-то давящего и страшного. Нечто протягивает к Чанёлю руки и рычит: — Разорвать их! — Бежим! — внезапно оглушительно орёт Бэкхён и, дёрнув его на себя, стремительно срывается в сторону, указанную Минхи. Чанёль цепляется за его руку и, задыхаясь, бежит следом за ним что есть мочи. Он слышит за спиной сдавленный рык и, не удержавшись, оборачивается. Следом за ними с безумной скоростью движется целая группа из странных чёрных существ, которые тянут к нему изломанные кривые конечности и громко шипят. — Не оборачивайся! — кричит Бён, и Пак подчиняется. Последнее, за что цепляется его взгляд, так это Минхи, которая обращается в сумрачное чудовище и резко бросается на одну из своих «сестёр», издавая громкое рычание. Чанёль взмахивает рукой и, сосредоточившись, пытается выпустить кончиками пальцев огненную волну. Всё тело дрожит от стресса, он едва держится на ногах, продолжая бежать что есть мочи, и вместо огромного огненного залпа у него получается лишь огненная струя. Пламя попадает на лежащие на земле изломанные ветки и с тихим шипением разгорается ярче и сильнее, перескакивая на деревья и превращаясь в неконтролируемую стихию. Он снова отворачивается и, цепляясь за руку Бёна, собирает последние силы в кулак, ускоряя темп бега. За спиной слышится громкий рык и шипение, горло саднит от нехватки кислорода, а в голове бьётся настойчивая мысль о том, что они с Бэкхёном должны выбраться отсюда во что бы то ни стало. Всё не должно закончиться вот так, чтобы они были истерзаны безумными сгустками чёрной энергии, движимыми слепой жаждой ярости. Внезапно Бён спотыкается и, неловко ступив на ногу, издаёт громкий вскрик. Он морщится от боли и, прикусив нижнюю губу, сдавленно бормочет: — Блядь… Больно… Это похоже на какой-нибудь дешёвый хоррор с предсказуемым сюжетом, только вот этот малобюджетный ужастик происходит с Чанёлем в реальности. В голове яркой вспышкой взрывается лихорадочная мысль: Бёну больно, он не сможет бежать в полную силу, эти твари вот-вот догонят их, и тогда они точно разорвут Бэкхёна на мелкие кусочки. Тело действует быстрее разума, и Пак скидывает рюкзак на землю. Затем стаскивает рюкзак с Бёна и, дёрнув эльфа на себя, резко перекидывает его себе на плечо, отчего тот издаёт изумлённый вопль и сдавленно бормочет: — Твою мать, что ты делаешь? Ты же не сможешь нормально бежать. — Заткнись, — задыхаясь, бормочет Чанёль. На горизонте маячит просвет, и сердце невольно пропускает удар. До выхода из леса осталось совсем немного, а дальше эти твари ни за что их не достанут. — Ты всерьёз думаешь, что я тебя кину? Что я оставлю тебя здесь дохнуть? Он собирает последние силы и бросается вперёд. Бэкхён тяжело дышит и изредка постанывает, Чанёль слышит у себя за спиной мерзкое шипение, и по телу проходится липкая дрожь, когда прямо за его спиной кто-то сдавленно шипит: — Не уйдёшь! Почему мы не можем вас достать? Почему мы не можем двигаться в полную силу. Я до тебя доберусь, я до тебя… Плеча Пака касается что-то холодное и липкое, похожее на жидкую патоку. Эта тварь сейчас убьёт его, вспыхивает в голове осознание, и Чанёль резко дёргается вперёд, отталкиваясь от земли и изо всех сил стараясь оказаться там, где кончается страшный и пугающий Чёрный лес. Он падает и, дёрнув на себя Бэкхёна, прижимает его к себе. Резко перекатывается и, подавшись в бок, буквально вываливается на узкую тропинку, ведущую прочь из чащи. Что-то касается его ноги, едва не оцарапав кожу, и Пак слышит сдавленный, полный нескрываемой ненависти вой. Он перекатывается на спину и, широко распахнув глаза, смотрит на полную луну, цепляясь за плечо Бэкхёна и слушая его сдавленное прерывистое дыхание. Некоторое время они молча лежат на земле, переводя дух. Чанёль скашивает взгляд в сторону леса и напряжённо всматривается в чащу: в кромешной темноте ничего не видно, но Пак чувствует, что страшные твари ушли. К горлу невольно подкатывает тошнота, и Чанёль сипит, с трудом поднимая голову: — Ты как? — Охуенно, — подаёт голос Бэкхён. — Ты говоришь точь-в-точь, как тупой качок из боевиков для идиотов. Меня только что едва не сожрали какие-то сумрачные твари, я повредил ногу и чувствую себя так, будто вот-вот выблюю свои внутренности, а ещё вдобавок мы так и не достали эту сраную лилию. Как я могу себя чувствовать, вот скажи? «Язвит, значит, не всё так плохо», — с невольным облегчением думает Чанёль. Он осторожно садится и, пошарив в кармане, вытаскивает оттуда помятый, но вполне целый цветок. — Сраная лилия у нас есть. А это значит, что не всё так плохо. — Как думаешь, что они сделают с Минхи? — тихо спрашивает Бэкхён и, подняв голову, смотрит на него в упор. — Они… они убьют её? Она же спасла нас. Показала дорогу и помогла сбежать… — Я не думаю, что они могут это сделать.— Сердце невольно сжимается от подступившего чувства благодарности, и Чанёль поднимается, подавая руку Бёну. Тот, помедлив, пытается подняться, и Пак обнимает его за плечи, заставляя опереться на себя. — Почему-то я уверен, что с ней всё в порядке. Я не думаю, что Минхи из тех, кто способен дать себя в обиду. Бэкхён молча кивает и опирается на него, слегка морщась. Пак прижимает его к себе, и они медленно бредут по дороге, в сторону дворца, где их уже ожидают близкие и толпа жаждущих сенсаций журналистов. Чанёль ощущает себя бесконечно уставшим, будто кто-то высосал из него все силы, и вяло думает, что, чёрт возьми, сейчас ему не хватает только дурацких вопросов и интервью. Хочется как можно скорее убраться подальше от Чёрного леса и оказаться в полной безопасности, а позже — упасть в кровать и просто забыться, предварительно сдав Бэкхёна в руки квалифицированных магомедиков. — Как думаешь, почему мы всё-таки смогли уйти? — нарушает он тяжёлое, гнетущее молчание. — Эти твари очень быстрые, но почему-то в этот раз у нас будто была фора. Словно что-то сдерживало их, не давая двигаться в полную силу. Некоторое время Бэкхён продолжает молчать. Затем издаёт сдавленный вздох и коротко говорит: — Лес. Лес позволил нам уйти. — Он слегка передёргивает плечами и бормочет: — Им в своё время говорил мне, что древней магии важно, чтобы к ней относились с уважением. Все эти намерения и всё такое… Я не могу сказать, что я такой чистый и безгрешный, да и мне самому не особо понятны эти моральные проволочки, но я точно могу сказать, что меньше всего на свете мне хотелось оскорбить или потревожить души несчастных жертв. Несмотря на то, что они вряд ли смахивают на дружелюбных созданий, я всё равно испытываю к ним жалость… Всё это слишком сложно и запутанно, но, похоже, лес увидел в нас нечто и захотел отпустить. — И это несмотря на то, что мы, чёртовы вандалы, сорвали лилию, — невесело шутит Чанёль, пытаясь разрядить обстановку. Они вымученно смеются, и Пак видит на горизонте Глионскую крепость. Нутро наполняется тёплым чувством облегчения, и он опускает взгляд на Бэкхёна, встречаясь с ним глазами. — Почти добрались, — говорит он, и Бён кивает. — Да. Он замедляет темп и внезапно останавливается. Пак тоже замирает, продолжая заглядывать в чужие лихорадочно блестящие глаза. — То, как ты создал эту огненную завесу… Это было круто, — тихо бормочет Бэкхён. — И то, что ты не бросил меня и был готов пожертвовать собственной жизнью, чтобы вытащить меня из этой грёбаной чащи… — Дыхание невольно сбивается, и Чанёль облизывает пересохшие губы. — Почему ты это сделал? Бён цепляется за его плечи, стискивая их тёплыми пальцами. Он близко, даже слишком, так, что Пак может увидеть грязные разводы на его бледной коже и небольшую царапину на правой щеке. — Потому что я просто не могу иначе, — почему-то получается сдавленно и тихо. — Я… Слов не хватает, и Чанёль не выдерживает. Он подаётся вперёд и, потянув Бёна на себя, прижимается губами к чужим сухим губам. Это сумасшествие, форменное помешательство, потому что Бэкхён отвечает на поцелуй, судорожно цепляясь за его плечи. Он ниже Чанёля на добрых полголовы, почему-то эта разница в росте кажется Паку чертовски правильной, идеально подходящей для того, чтобы жадно, неловко целовать удивительно податливого, тёплого Бэкхёна и терять остатки самообладания и разума, погружаясь в безумную пучину с головой. Что это: стресс, реакция организма на перенесённые испытания, зарождающееся влечение — Пак не имеет ни малейшего понятия. Да и думать об этом совсем не хочется, потому что страх уходит, и остаётся лишь нарастающий жар во всём теле и безумное желание быть к Бёну как можно ближе. Чанёль целует Бэкхёна, и это слишком здорово, чтобы быть реальностью. Особенно, когда искренне, не на камеру, когда между ними лишь помятая лилия и одно безумие на двоих.