Love and Marriage.

— Ага, — изрекает Ифань и, белозубо улыбаясь, смотрит на Чанёля в упор. — То есть ты хочешь сказать, что засосал его по собственной воле? Не потому, что на тебя наслали какое-то страшное заклятие или от этого поцелуя зависела судьба всего живого на этой бренной планетке, а исключительно потому, что этот, как ты сам говоришь, «склочный гном» показался тебе привлекательным? — Ты звучишь сейчас так, будто бы считаешь меня каким-то ебанутым. — Больше всего на свете Чанёлю хочется зарыться лицом в подушку или попросту спрятаться от Ву куда подальше, чтобы оказаться наедине со своими сумбурными мыслями, но Ифань настойчив, даже местами навязчив, и потому Чанёлю остаётся лишь послать ему негодующий взгляд. — Я не считаю тебя ебанутым, — разводит руками Ву. — Если честно, то я ожидал чего-то подобного, ведь между вами буквально искрило и пылало, поэтому исход был только один. Либо вы друг друга убьёте, либо возьмёте и смачно трахнетесь. Например, в пыльной подсобке, там, где тебе в жопу упирается какая-нибудь швабра, а он — постоянно бьётся головой о полку с бытовой химией и сдавленно матерится. Это всё какое-то полнейшее идиотство, с тоской думает Чанёль и отводит взгляд. Всё становится каким-то ненормальным, слишком запутанным и непредсказуемым, и Паку кажется, будто его подхватывает огромной снежной лавиной, которая уносит его куда-то в совершенно неизвестном направлении. Когда Бэкхён разорвал поцелуй, отстраняясь и глядя на него мутными, какими-то полубезумными глазами, Пак некоторое время пытался прийти в себя и совладать с зашкаливающими эмоциями. Голова кружилась, как после порции крепкого алкоголя, Чанёль машинально облизнул пересохшие губы и судорожно выдохнул. Бэкхён молча смотрел на него не мигая, затем вздрогнул и севшим голосом пробормотал: — Ты… я… блядь… Он облизнул губы и, взъерошив волосы, сказал: — Это же был просто стресс? Временное помешательство на почве пережитого? Это же всё несерьёзно, так? Между ними действительно нет ничего, кроме нескольких пережитых приключений, громких титулов и общей договорённости о династическом браке, в котором совсем необязательно испытывать к кому-то реальные трепетные чувства. Но почему-то Паку стало невыносимо тошно, будто бы кто-то с силой ударил его под дых. Он выдавил из себя улыбку и ответил, стараясь, чтобы его голос звучал максимально беззаботно и спокойно: — А что же ещё? — пожал он плечами и хмыкнул. — Но если честно, то сосёшься ты неплохо. Если когда-нибудь тебе захочется с кем-то без напряга поменяться слюнями и потереться язычками, то обращайся. — Ты дебил, — покачал головой Бён и ткнул его локтем в бок. — Пойдём в дворец? — На секунду Чанёлю показалось, что он услышал в чужом голосе нечто, похожее на сожаление и обиду. — Скорее всего, журналисты там уже фотоаппараты сожрали в ожидании нашего триумфального возвращения. — Они, скорее, надеются, что мы не вернёмся, — хмыкнул Пак. Бэкхён отстранился от него, и он добавляет: — Это же такая сенсация. Остаток пути они провели в молчании. Затем, возле дворца, на них налетели возбуждённые репортёры, которые тыкали камерами в лицо и задавали бесконечные вопросы. Чанёль машинально отвечал что-то про страшную опасность, которую они сумели избежать только с помощью своей горячей и искренней любви, а Бён что-то сказал про то, что не хочет об этом говорить и молча рванул к бледному Сухо, который стоял сбоку, заламывая руки. Затем Чанёль достал из кармана помятую лилию, вызвав новую волну ажиотажа среди журналистов. Они было бросились к нему с камерами наперевес, но были остановлены Ифанем, который ловко схватил его за руку и потянул за собой, приговаривая, что принцу нужен сон и покой. Напоследок пресса потребовала, чтобы перед тем, как ретироваться, пара немного попозировала с добытым таким трудом цветком. Чанёль покорно встал рядом с Бёном и обнял его за плечи, сжимая в руке лилию. Затем коснулся губами его щеки, неловко, не по-настоящему, искусственно и постановочно. В голове немедленно возникли смутные образы из прошлого, и Пак с тоской подумал, что всё это низко и отвратительно. Когда на камеру, а не по велению души. Бэкхён его избегает, особенно после того, как они возвращаются из Глиона обратно в столицу Эльдуса. Избегает его и Чанёль, потому что общаться с ним совершенно неловко. Кажется, сделать это незаметно не получается, потому как через пару дней в его комнату вваливается Ву и начинает задавать ему неудобные вопросы. Чанёль раскалывается с трудом, но с явным облегчением. Почему-то высказаться кому-то хочется до безумия, хотя вспоминать об их идиотском порыве всё ещё не хочется. — Понятия не имею, о чём ты говоришь, — говорит Пак, приподнимаясь на локтях. — И что за идиотская фантазия с подсобкой? У тебя больная фантазия, ты знаешь? — У меня всё в порядке с фантазией, — хмыкает Ву. — А вам с Бёном рано или поздно придётся нормально поговорить. Во-первых, потому, что вам вместе ещё жить энное количество лет, во-вторых, иначе вы оба так и будете трахать мозги окружающим, в-третьих, тебе предстоит выполнить третье испытание. Ты же помнишь про третье испытание? Пак напрягает память. В голове возникает тот самый злополучный праздничный ужин, и он бормочет, слегка скривившись: — Да, кажется, мне нужно испечь какой-то там пирог из каких-то там яблок. И, насколько я понимаю, для этого прекрасного действа мне совсем не нужен Бэкхён, я могу справиться самостоятельно. — Меня умиляет твоя уверенность в собственных силах, — цокает языком Ву. — Особенно, если учесть тот факт, что ты омерзительно готовишь. Помнишь, как ты пытался приготовить творожный тортик ко дню рождения своей маменьки? Это когда ты практически спалил всю дворцовую кухню к херам, а сам пирог почему-то оказался сырой снаружи и совершенно горелым изнутри? — Я пытался поджечь его пальцами, чтобы он нормально прожарился, — бормочет Пак, ощущая себя на редкость уязвлённым. — И я просто тогда забыл поставить духовку на нормальную температуру, такое бывает со всеми и каждым. — Естественно, — кивает Ифань, и Чанёлю безумно хочется швырнуть в него подушкой. — Ты должен испечь пирог из голубых яблок, которые растут в местном саду, причём, этот пирог должен быть вкусным и красивым. И угадай, кто позвонил мне вчера, пока ты валялся на кровати, предаваясь мечтаниям о губёшках Бён Бэкхёна? — Почему мой отец постоянно звонит тебе? — интересуется Чанёль, хотя в глубине души даже рад подобному исходу. Общаться с чересчур напористым отцом совершенно не хочется, тем более сейчас, когда Пак находится в полном смятении относительно собственных чувств. — Потому что мы так и не купили тебе мобильный телефон, плюс, мне кажется, ему так даже нравится, — пожимает плечами Ифань. — Он просто выпаливает мне всё на духу командным тоном и вешает трубку в твёрдой уверенности, что я тебе обязательно всё передам в подробностях. — Он шмыгает носом. — В общем, ты же понимаешь, что это последнее испытание? Что все предыдущие ступени были очередными пиар-акциями и что последняя, заключительная, должна стать вершиной этой рекламной пирамиды? — Дай угадаю, — мрачно вопрошает Пак, — я должен собирать яблоки с Бэкхёном, печь пирог с Бэкхёном, кормить его с ложечки этим сраным пирогом, и при этом нас в очередной раз будут снимать репортёры в кустах? — Почти, — ласково улыбается Ву. — Репортёры будут снимать вас только при сборе яблок и после приготовления прекрасного яства. Твой папенька считает, что сокрытие процесса приготовления пирога станет настоящим разгулом для фантазии ваших помешанных на сексе фанаток. Но он строго-настрого наказал, чтобы всё происходящее было максимально слащавым и романтичным, дабы все потекли розовыми слюнями и писали кипятком от счастья. — Если учесть, что мы с Бёном не разговариваем уже третий день, то из этого получится полный пиздец, — мрачно отзывается Пак. Ифань хихикает и, прикусив губу, вкрадчиво добавляет: — Это ещё не самое худшее. Скажи, Чанёль, ты давно смотрел на календарь? В нутро Пака моментально закрадывается нехорошее предчувствие. Он косится на висящий на стене настенный календарь и раздражённо отвечает: — Блядь, когда? Я всё это время развлекался тем, что удирал по лесу от всяких паранормальных сущностей и пытался совладать с огромным древним огнедышащим зверем. Может, мне ещё отслеживать цены на картошку и рост акций завода по переработке прумиуна? — Какой завтра день, Чанёль? — вздыхает Ву. — Ну же, подумай, если сегодня четырнадцатое июля? Что такое должно случиться именно пятнадцатого июля, такое давно запланированное и замечательное? Пак вновь косится на календарь и мрачно думает, что Ифань должен перестать вести себя как полный придурок и разговаривать загадками, как какая-нибудь долбанутая воспитательница в детском саду. Его старшая сестра точно такая же, любительница строить из себя прогрессивного педагога… Осознание возникает в голове яркой вспышкой, и Чанёль в ужасе округляет глаза. — Твою мать! — Не мою, а твою, — поправляет его Ву. — Моя в данный момент мирно сидит в поместье и выращивает очередные ядовитые цветочки с труднопроизносимым названием. — Он вскидывает руки вверх и изображает жаркие аплодисменты. — Да, Чанёль, если ты забыл, то именно сегодня кончается Всемирный форум по магической безопасности, который почтили своим присутствием твоя уважаемая мать и не менее уважаемая госпожа Бён. Ни один фарс не обходится без появления ярких женских персонажей, поэтому завтра нас ожидает явление почитаемых матерей королевских семейств, а в дополнение — ещё пара бонусов. — Публичная случка? — ляпает Пак, и Ву с неподдельным удивлением округляет глаза. — От Бэкхёна нахватался? — весьма проницательно спрашивает он. — О, нет, всё намного проще. С того же самого форума в Эльдус возвращается старшая сестра Бёна, которая, узнав о скорой помолвке, пожелала немедленно нанести визит своему любимому братику. Но это ещё не самая чудесная новость. — Он улыбается и принимает картинную позу. — Твоя старшая сестра также не упускает такой превосходный шанс влезть в личную жизнь дорогого родственничка, поэтому завтра она также прибудет сюда из Химеруса. — Видимо, завидев изменения в лице Чанёля, он оптимистично добавляет: — Ну, не делай лицо обиженного жизнью слонёнка, скажи спасибо, что они не берут с собой мужей и детей. — Это наоборот плохо, — цедит Пак, испытывая безумное желание оказаться как можно дальше от творящегося вокруг дурдома. — Если бы здесь были мои племянники, у сестры было намного меньше свободного времени и шансов влезть туда, куда не следует. — Это факт, — признаёт Ву и смотрит на него сочувствующим взглядом. Немного помолчав, он добавляет: — На твоём месте я бы думал о приятном. — И о чём же? — безнадёжным тоном спрашивает Чанёль и внезапно с ужасом понимает, что женитьба на Бёне — это уже окончательное и бесповоротное событие его жизни. Можно сколько угодно противиться, пытаться сбежать, даже не печь никакой чёртов пирог, тем самым не получая никакого благословения, его всё равно испекут за него и, всунув ему в руки, пнут под алчущие объективы камер, заставив улыбаться напряжённому Бэкхёну. Официальное знакомство с родителями — это последний гвоздь в фундамент их с Бёном «крепких» и «построенных на любви» отношениях. — Если ты завтра будешь готовить пирог, то я ставлю сотни тысяч на то, что ты обязательно спалишь кухню, а то и полдворца, — с серьёзным видом выдаёт Ифань и, не выдержав, начинает громко смеяться. Чанёль хочет спросить, куда делось его первоначальное желание сорвать свадьбу и устроить всей эльдусской аристократии райскую жизнь, потому что сейчас Ву, несмотря на все свои шутки и остроты, явно настроен на редкость мирно, если не положительно. Пак было открывает рот, чтобы поинтересоваться, в связи с чем его наперсник фактически перебежал в стан врага, да и ещё вдобавок практически перестал отпускать оскорбительные комментарии в адрес Чунмёна, предпочитая резко переводить разговор на другую тему. Но не делает этого, а лишь молча показывает смеющемуся Ву средний палец и падает на кровать, прикрывая глаза. Меньше всего на свете Чанёлю хочется копаться в чужой голове и пытаться разобраться в чьих-то мыслях и чувствах. Пак не может привести собственные хотя бы в относительный порядок. Что уже говорить о других?

***

— Какое счастье приветствовать вас в Эльдусе, Ваше Величество, — мать Бэкхёна, статная темноволосая эльфийка в строгом голубом костюме, церемонно улыбается и протягивает матери Пака руку с таким видом, будто они буквально день назад не виделись на том самом форуме по безопасности. Чанёлю до безумия хочется скорчить рожу, но он сдерживается: поскольку этот визит является официальным, у дворца собралось немереное количество репортёров, жаждущих засвидетельствовать первую официальную встречу будущих «родственниц». Мать Пака отвечает ей не менее вежливой, отрепетированной вплоть до каждого движения губ улыбкой и пожимает её ладонь. Затем они обе разворачиваются к камерам, и Чанёль бросает быстрый взгляд на Бэкхёна. Тот стоит рядом с отцом, затянутый в тёмный мундир, и, несмотря на демонстративную показную радость, в его глазах плещется настойчивое желание оказаться как можно дальше от помпезной двери в собственную резиденцию. По бокам маячат Ифань и Сухо, которые выглядят на редкость бодро и живо, и Чанёль в очередной раз мысленно обзывает слишком довольного Ву предателем. Не всерьёз, но от души. Старшие сёстры также обмениваются рукопожатиями и принимаются позировать для прессы. Чанёль получает лёгкий тычок в бок от отца и тоже выдавливает из себя вымученную улыбку, страстно желая как можно скорее оказаться за закрытыми дверями резиденции. Наконец показная часть для публики заканчивается, и лакей открывает перед ними ворота, склоняясь в низком поклоне. Пак переводит дух и, дёрнув за тугой ворот мундира, мрачно думает о том, что сейчас начнётся новая показушная эпопея, когда все присутствующие начнут рассыпаться в фальшивых любезностях и комплиментах. Светские беседы о погоде, обсуждение шляпок и прочая идиотская ересь… — Какое счастье! — выдыхает мать Бэкхёна и стаскивает с шеи дорогой шёлковый платок. — Как же на улице жарко, просто безумно хочется снять с себя пиджак и выпить чего-то холодного! — Ох, Хаён, ты что, не помнишь, как последний раз перебрала на заключительном банкете с «холодненьким»? — хихикает мама Чанёля и шутливо толкает женщину локтем в бок. — Но я бы не отказалась от бокала хорошего эльдусского вина. — Только без прумиуна! — хором говорят женщины и принимаются дружно смеяться. Отец Пака смеётся вместе с ними, а король делает шутливый поклон и показывает в сторону лестницы. — Так за чем встал вопрос? Прямо сейчас распоряжусь пригласить сюда нашего сомелье, который порекомендует несколько бутылок отличного напитка! — подмигивает он своей жене. — Особенно в том году удалось из розового винограда. — Я помню, как Хёмин протащила в наш домик такую бутылку перед еженедельными танцами, — говорит старшая сестра Чанёля и хихикает. — Оно совсем не крепкое, но помню, нас так тогда развезло! Вожатые нас тогда здорово отругали, хорошо, что они вам не наябедничали! — Юра, эту историю знало так мало людей, а ты разболтала её всему свету, — качает головой Хёмин. Чанёль смотрит на них широко распахнутыми глазами и ощущает себя тем несчастным человеком, которого позвали на вечеринку к малознакомым людям, где все друг с другом хорошо общаются и дружат лет сто. Видимо, подобные мысли приходят в голову не только ему, потому что Бэкхён растерянно моргает и спрашивает: — Вы что, друг друга знаете? — Мы несколько лет подряд жили в одном домике в конном лагере в Келлане, — охотно поясняет Юра. — Не считая, конечно, постоянных встреч на всяких официозных мероприятиях. Она же была на моей свадьбе, а я — приезжала на её, вы что, не в курсе? — Это логично, потому что все королевские семьи приглашают друг друга на свои свадьбы и другие крупные торжества, — парирует Ифань. Юра, кажется, не обращает на его слова никакого внимания, поскольку занята разглядыванием замеревшего Бэкхёна. Родители Бёна и Пака уже практически успели подняться по лестнице, поглощённые увлекательным разговором о местном алкоголе, и Чанёль с тоской понимает, что они с Бэкхёном остались один на один с сёстрами, если не считать хранящих молчание Ифаня и Сухо. Он было поворачивается к Хёмин, дабы поинтересоваться у неё, не хочет ли она присоединиться к старшему поколению, но обнаруживает, что сестра Бёна пялится на него в упор, тщательно разглядывая его с ног до головы. — Ты была права, — наконец подаёт голос Юра. — Твой брат — явно нет. — Это было очевидно. — Хёмин наконец-то перестаёт буравить Пака взглядом и, повернувшись к подруге, пожимает плечами. — Я, конечно, понимаю твоё типичное сестринское желание сделать из младшего братишки трепетного пупсика, но ты и сама же понимаешь, что тут явно наш Бэкхён! — Ну вдруг они как-то будут решать этот вопрос, — отзывается Юра. — Кидать монетку, или что в таких случаях делают? — Вряд ли, — категорично заявляет Хёмин. У Пака появляется чувство дежавю, а Бэкхён, ошалело поморгав, резко спрашивает, явно выведенный из себя восхитительным диалогом: — О чём это вы вообще говорите? — О том, кто в вашей паре ведущий, а кто — принимающий, — охотно поясняет Юра. Сухо издаёт сдавленное хрюканье, а Ифань обалдело переспрашивает: — Кто-кто-кто? — Кто из них актив, а кто — будущий пассив, — совершенно спокойно отвечает Хёмин. Она кивает в сторону застывшего как каменное изваяние Бэкхёна и, радостно улыбнувшись, продолжает: — Я, конечно, увидев твои, Чанёль, последние фото, сразу поняла, что именно ты будешь сверху! Конечно, Бён тоже любит командовать и строить из себя главного, но тут просто достаточно посмотреть на рост и комплекцию. Тот, кто ниже и слабее, тот должен быть уке! — У тебя устаревшие взгляды, — кривится Юра. — Ты просто явно начиталась комиксов с подобными канонами! Я вот твёрдо уверена, что уке тоже может быть более мужественным и сильным, всё зависит от обстоятельств и напористости другого партнёра! Но вот сейчас, при личном общении и впервые увидев Бэкхёна вплотную, а не на каком-нибудь мероприятии или в газете, я поняла, что уке именно он! У него некая особенная аура, которая позволяет ему быть ведомым партнёром, пассивный шарм, низовая харизма! — Ты должна мне сотню, — заявляет Хёмин и даёт ей пять. — Отдам после ужина, — обещает сестра. Чанёлю кажется, что он попал в какую-то идиотскую больную фантазию, и он с трудом сдерживается, чтобы не ущипнуть себя за кожу на руках. Судя по выражению лица Бэкхёна, он думает о том же самом. Внезапно Сухо издаёт сдавленный всхлип, а стоящий сбоку от него Ифань опускает голову, подозрительно подрагивая. Несколько мгновений они сдерживаются, затем разражаются дружным хохотом, Хёмин и Юра переглядываются и хихикают. Кажется, здесь весело всем, кроме них двоих, думает Пак, а Бэкхён вспыхивает до корней волос и что-то бормочет на эльфийском. — Что он сказал? — с трудом спрашивает Ифань, вытирая выступившие слёзы. Бэкхён разворачивается на каблуках и чеканным шагом принимается подниматься по лестнице. — «Идите вы в задницу», — охотно поясняет Сухо, похлопывая себя по щекам. — Фу, Бэкхён, будущие принцы так себя не ведут. — Поднимайся по лестнице аккуратно, братец! — мстительно кричит Хёмин. — Береги свою царственную задницу, вот в неё уж точно кто-то пойдёт! Бён вздрагивает и громко шипит на эльфийском. Сестра отвечает тирадой, а Чанёль ощущает, как лицо заливает подступившая краска стыда и злости. Юра хихикает и внезапно подмигивает ему самым нахальным образом, и Пак мрачно думает, что никакие сражения с драконами не сравнятся с общением с дорогими членами семьи, которые явно слишком спелись на почве коллективного сводничества. Вот только у них с Бэкхёном всё сложно и ни разу не ясно. Какая удивительная шутка судьбы!

***

— Тебе не идёт розовый пуловер, — шипит Лухан, бесцеремонно разглядывая его с ног до головы. — Кто тебе вообще порекомендовал это уродство?! Смотрится просто жутко! И эти джинсы, ты в них смахиваешь на маляра из какой-нибудь захолустной деревни! — Чанёлю до безумия хочется поинтересоваться, откуда Лухан знает, как одеваются вышеназванные маляры, но он сдерживается. — Эту одежду мне подарила Её Королевское Величество, правительница Эльдуса, — злорадно говорит он, с удовольствием наблюдая за тем, как вытягивается смазливое лицо Лухана. — Но если ты считаешь, что она не подходит, то я, конечно же, сообщу ей об этом… — Нет-нет-нет-нет-нет-нет! — поспешно восклицает эльф и широко улыбается. — У меня просто слегка помутнело в глазах от яркого солнышка, но теперь я вижу, что твой образ великолепен! То, что нужно для прохождения последней ступени! — Он оглядывается и, прищурившись, радостно восклицает: — О, а вот и Бэкхён! Господин принц, почему вы прячетесь? Мы же начинаем буквально через пару мгновений! Он отворачивается от Пака и бросается к Бёну, который и впрямь стоит за раскидистым деревом, явно не желая привлекать к себе лишнего внимания. Бэкхён, застигнутый врасплох, вздрагивает, а Лухан, явно желающий как можно скорее разобраться с утомительными постановочными съёмками, хватает его за локоть и весьма бесцеремонно тащит в сторону Чанёля. Кровь моментально приливает к лицу, и Пак отчётливо понимает, что прямо сейчас им вновь придётся изображать любовь до гроба, хотя на самом деле ему даже смотреть на Бёна тяжко и неловко. Перед глазами немедленно возникает его порозовевшее лицо той самой злополучной ночью, его распухшие мягкие губы и затуманенные нескрываемым желанием глаза. По телу проходится жаркая волна, и Чанёль с внезапной тоской думает, что это, чёрт возьми, наверняка был какой-нибудь мираж или слишком реальная фантазия. Потому что настоящий Бэкхён, которого только что к нему подтащил Лухан, выглядит так, будто вот-вот наблюёт на зелёную травку. — Репортёры готовы к тому, чтобы запечатлеть выдающийся момент, — меланхолично заявляет подошедший к ним Кёнсу. — Поэтому идите-ка к тому симпатичному кусту с розами и начинайте идти в сторону яблоневого сада, непринуждённо переговариваясь. Яблоня с синими плодами растёт за небольшим фонтаном, слева от страшной статуи какой-то тучной эльфийки в платье. Смотрите, не заблудитесь, а то, если честно, всем хочется от вас разврата и интима, а не наблюдать за тем, как вы шатаетесь по территории дворца. — Я… — начинает было Бэкхён, но, бросив быстрый взгляд на Пака, осекается. Кёнсу встаёт на цыпочки и заботливо заправляет за ухо Чанёля выбившуюся прядь волос. — В тех зарослях тоже не трахайтесь, — деловито заявляет он. — А теперь, ну же, идите к кусту, мы не просто так клеили на него розы с другого куста, чтобы он смотрелся красивее и цивильнее. Чанёль, поколебавшись, берёт Бэкхёна за руку. Ладонь Бёна непривычно влажная, и Пак кожей чувствует исходящую от него неловкость. Стоящий рядом с Кёнсу Лухан закатывает глаза и начинает размахивать руками, беззвучно призывая их улыбнуться, и Пак выдавливает неловкую ухмылку, сильнее сжимая пальцы Бэкхёна. Они подходят к кусту, и Чанёль невольно морщится: репортёров столько, что они напоминают саранчу. Те немедленно принимаются щёлкать объективами камер, и Кёнсу знаками показывает им, что пора начинать спектакль. — Господин Чанёль, вы такой храбрый, — елейным сладким голосом говорит Бэкхён и, подняв голову, улыбается так, что Чанёля невольно передёргивает. Они начинают неторопливо прогуливаться в сторону яблоневого сада, и репортёры во главе с пиарщиками и прибившимся к ним хихикающим Юре и Хёмин немедленно следуют за ними, стараясь двигаться максимально беззвучно и неприметно. — Спасибо вам огромное, господин Бён. — Чанёль едва сдерживается, чтобы не схватить Бэкхёна за тщательно уложенные волосы и хорошенько не тряхнуть. — Мне казалось, что мы с вами перешли на «ты», тем более, после всего, — он делает ударение на последнем слове и выразительно косится на Бёна, — что между нами было. Нам просто нечего стесняться. «Вот ты же говнюк, — слышит он у себя в голове голос Бэкхёна и с трудом сдерживает радость. — Ничего между нами не было. Ничего, ты понимаешь? Ну, подумаешь, взяли и засосались от пережитого стресса! Нам всё равно придётся сосаться на свадебной церемонии, так что не делай из этого какого-то особого события!» Несмотря на то, что слова Бэкхёна звучат, мягко говоря, обидно, Пак чувствует, как неприятная тяжесть, царящая на душе, испаряется, уступая место долгожданному облегчению. Вот такой Бён, вредный и ершистый, намного привычнее и лучше, чем избегающий его придурок с застывшей официозной улыбкой на лице. — Наверное, синие яблоки очень вкусные. Ты хорошо готовишь, Бэкхённи? Репортёры начинают возбуждённо шептаться, Юра ухмыляется, а Бэкхён, побагровев, смотрит на него так, будто прямо здесь и сейчас желает его придушить. Но, видимо, понимает, что нужно играть на камеры, поэтому смущённо хихикает и спокойно отвечает: — Больше всего мне удаётся мясо. Люблю, знаешь ли, поработать ножом и сделать вкусную свежую отбивную. «Чтобы ты знал, сосёшься ты отвратительно», — слышит в голове Чанёль его язвительный голос. Он знает, что это провокация, причём глупая и неприкрытая, но сдержаться не получается, и он ехидно отзывается, едва не спотыкаясь о корень ветвистого дуба: «Что-то в тот раз ты не жаловался. Кто стонал, как сучка во время течки, и тёрся об меня, как ненормальный?» «Я не тёрся, у меня болела нога, и ты был моей единственной опорой!» — кричит Бён, и Чанёль невольно морщится. «Не ори, дебил, а просто смирись с тем, что я отлично работаю языком. Хочешь, я покажу это снова, я думаю, все эти репортёры будут совсем не против?» — Бэкхённи, конечно, все эти яблоки сладки, — Пак пытается придать своему голосу максимально идиотически-страстную интонацию, — но знаешь, что намного слаще? Он хватает Бёна за плечи и разворачивает к себе. Тот вздрагивает и смотрит на него расширившимися глазами. — Конечно же ты, Бэкхённи. — Чанёль проводит кончиком пальца по мягким губам и внезапно ловит себя на мысли, что, несмотря на то, что всё это делается исключительно ради того, чтобы вывести Бёна из себя, ему до безумия хочется наклониться и вновь почувствовать на своей коже чужое жаркое дыхание. Он замирает, не шевелясь, продолжая касаться чужих губ, и, что удивительно, Бэкхён тоже не двигается, молча глядя на него в упор потемневшими глазами. Позади раздаётся негромкий озадаченный кашель Лухана, и Чанёль, вынырнув из пучины собственных раздумий, вздрагивает и отстраняется. — Смотри, вот же он, яблоневый сад! — фальшиво восклицает Бэкхён и показывает в сторону виднеющихся чуть поодаль деревьев с крупными плодами. — Давай найдём синюю яблоню и поскорее испечём пирог. — Он слегка опускает взгляд и шепчет так, чтобы его было слышно даже собравшейся сзади сопровождающей толпе: — Ведь чем быстрее ты получишь благословение моих родителей, тем скорее ты сможешь на мне жениться… Если учесть, что он практически всю свою жизнь прожил в резиденции и знает её окрестности как свои пять пальцев, его удивление звучит на редкость по-идиотски, но, кажется, так считают отнюдь не все. Среди наблюдателей проходит восторженный умилённый гул. Чанёль замечает слегка скривившегося Сухо и закатывающего глаза Ифаня и машинально кивает, хотя от неискренности голоса Бэкхёна на душе становится почему-то на редкость противно. «Слушай, что бы я тебе ни говорил, давай просто не будем ругаться. — Бэкхён украдкой кидает на него взгляд и отворачивается, вслух продолжая что-то рассказывать про яблоки. — Какой в этом смысл? Или ты хочешь до скончания веков рисовать мне на роже члены и подливать в кофе пурген? Да-да, я в курсе ваших с Ифанем идиотских шуточек, мне твоя сестра вчера все уши прожужжала о твоих бурных детских и подростковых годах. Если ты, конечно, сам не будешь ко мне лезть, то…» — О, смотрите, это же яблоня! — радостно орёт Чанёль и, дёрнув Бэкхёна за руку, несётся к заветному дереву. — Яблоня, та самая! Осталось сорвать её плоды, и я практически прошёл испытание! И мы будем с тобой вместе, и в горе, и в радости, и в счастье, и в несчастье, Бэкхённи! «Зачем ты мне сдался? — фыркает Пак и мстительно добавляет: — Если ты считаешь, что у меня фетиш на толстозадых самодовольных эльфов с манией величия, то ты глубоко ошибаешься. Да, мы с тобой поддались порыву, но в реальности у меня на тебя даже не встанет. Сложно найти более несексуальную личность, разве что, господин Им в чулках в сеточку и розовом пеньюаре!» «Меня сейчас стошнит», — сообщает ему Бэкхён, и Чанёль усмехается. Они останавливаются у небольшого, чахлого деревца, на котором висит несколько ярко-синих плодов, и Пак думает, как странно, что у агрессивно настроенных Лухана и Кёнсу не нашлось времени, чтобы приукрасить самое главное дерево. Он тянется за ярким плодом, и в этот самый момент ему на затылок падает что-то тяжёлое. Чанёль не сдерживает вопля и, споткнувшись, плюхается прямо на задницу, а стоящий рядом Бён в ужасе прикладывает руки ко рту и бросается к нему. — Какой кошмар, мой Чанёлли, ты не ушибся? Надо же, яблоко сорвалось и ударило тебя по макушке! Репортёры немедленно принимаются с остервенением щёлкать затворами камер. Пак поднимает гудящую голову и смотрит в чересчур честные и искренние глаза Бэкхёна. «Ты это нарочно сделал! — понимает он, цепляясь за чужую руку и поднимаясь на ноги. — Ты, мелкий телепатирующий говнюк!» Он поднимает упавшее яблоко с земли и, потянувшись, срывает ещё пару штук. Затем поворачивается к Бёну и елейным голосом заявляет: — Яблочки сорваны, Бэкхённи. Можно приступать к выпеканию вкусного пирожка. Он слышит в толпе тихий смешок и женское хихиканье и сразу же понимает: Юра и Ифань, которые в курсе его выдающихся кулинарных способностей, попросту не смогли сдержаться. Бён улыбается и берёт его за руки, а в голове звучит его гневный голос: «Хватит сам пиздеть, ублюдок! Ты говоришь, что у тебя на меня не встанет и что я ни разу не привлекательный, но разве это не ты тыкался в меня той ночью своим вставшим членом?» «Я не трахался уже херову тучу времени, у меня встало бы даже на прумиун, — парирует Чанёль. Почему-то до безумия хочется как можно сильнее задеть Бёна, чтобы вновь увидеть его неприкрытую живую реакцию, ощутить тот нарастающий адреналин и радостное возбуждение, которое возникало каждый раз, когда они вступали в очередную перепалку. — Что, тебе не терпится, чтобы я тебе присунул? Не дождёшься». Бэкхён сужает глаза и не мигая смотрит на него в упор. Паку кажется, будто воздух вокруг них сузился до плотного, желеобразного состояния. По всему телу проходится жаркая волна, он с наслаждением смотрит на порозовевшее лицо Бёна, прямо в его наполненные нескрываемым возмущением и яростью глаза. Руки невольно тянутся вперёд, в голове возникает лихорадочная мысль: надо выкинуть эти идиотские яблоки и вцепиться в чужую одежду что есть мочи. Дёрнуть этого ублюдка на себя, чтобы заставить запомнить, перестать от него убегать, показать, что… Что конкретно он хочет показать, Чанёль не знает, но отчётливо ощущает, как от желания коснуться Бэкхёна буквально плавятся кончики пальцев. — Ваше Величество, — внезапно раздаётся сбоку чей-то недоумённый шёпот. Пака будто окатывают ушатом ледяной воды, и он вздрагивает, резко отворачиваясь от Бэкхёна. Он смотрит в сторону и видит озадаченного Кёнсу, который от удивления, видимо, вспомнил о правилах приличия и даже обратился к нему согласно официальному регламенту. — Вы стоите и просто молча смотрите друг на друга уже около семи минут, — еле слышно говорит он. — Не то, что я мог бы вам обоим что-то указывать, но… «Вы оба ебанутые», — говорят его глаза, и Чанёль, встряхнув головой, перекладывает яблоки в одну руку и хватает Бёна второй за влажные пальцы. — Последнее испытание почти пройдено! — громко говорит он, обращаясь к Бэкхёну, но на деле — к собравшимся наблюдателям. — Бэкхённи, ты не проводишь меня на кухню? Я хочу как можно скорее испечь пирог и отправиться к твоим родителям, дабы поговорить с ними о кое-чём важном… — Конечно, Чанёль! — неестественно восклицает Бён и сжимает его пальцы. — Давай пройдём вон там. Там растут такие красивые изумрудные розы, я очень хочу, чтобы ты на них полюбовался. Он нежно улыбается Паку и тянет его за собой. Чанёль прижимает к себе яблоки, чувствуя, как ногти Бёна практически впиваются в его кожу. В голове звучит насмешливый голос Ву, который вспоминает сгоревшую дворцовую кухню и кулинарные «шедевры» Пака, и Чанёль искренне надеется, что эльфийская резиденция оснащена противопожарной системой или же, на худой конец, застрахована на хорошую сумму. «Так, значит, я не сексуальный? — голос Бёна не предвещает ничего хорошего. — Ну, ладно…» Будет весело, уверен Чанёль. И улыбается, сжимая ладонь Бэкхёна в своей руке.

***

Когда за ними захлопывается дверь в просторную кухню, Чанёль наклоняется и заглядывает в замочную скважину. Так и есть: вся съёмочная группа, вся стайка журналистов во главе с Луханом и Кёнсу, которые беззвучно дерутся у двери, видимо, пытаясь найти наилучшее место для подслушивания, столпилась у стенки, прислушиваясь к каждом звуку. Он поднимается и оглядывает внимательным взглядом просторное помещение: кухня выглядит совершенно новой и чистой, как будто до этого ей никто и никогда не пользовался. Абсолютно нетронутая мебель, хирургически стерильный стол и выставленные на специальной стойке продукты — видимо, некто, наверное, Кёнсу, изначально позаботился о том, чтобы Чанёль не слишком активно шарился по кухне. «Как здесь уныло», — мысленно обращается он к Бэкхёну, поворачиваясь в его сторону. И замирает, теряя дар речи, когда видит, что Бён с совершенно невозмутимым видом стягивает с себя дорогие бежевые брюки, аккуратно складывая их на стул. На нём мешковатый пуловер, чересчур длинный, чем-то смахиваюший на тунику, и Пак ловит себя на том, что будто заворожённый пялится на чужие обнажённые ноги. В них нет совершенно ничего примечательного, это не километровые конечности моделей и актрис, с которыми Чанёль встречался и трахался ранее, они волосатые и отнюдь не самые изящные, но во рту невольно пересыхает, особенно, когда Бён, глядя на него в упор, одёргивает пуловер ниже, обнажая выступающие ключицы. «Какого хуя ты творишь?» — от злости и нахлынувших эмоций у Пака садится даже внутренний голос, и он делает шаг в сторону Бэкхёна. Тот берёт в руки упаковку с яблочным джемом и принимается спокойно скручивать крышку. «А что я делаю? — карие глаза Бёна наполняются нескрываемым торжеством. — Мне просто жарко. Да ты и сам говорил, что я ничуть тебя не привлекаю, поэтому ты вообще не должен на меня реагировать. Режь яблоки, идиот, а я пока смешаю тесто». У него округлые красивые коленки, отстранено думает Чанёль и облизывает пересохшие губы. Что-то будто бы ударяет в голову, и Пак стягивает с себя подсунутый матерью Бёна свитер, оставаясь по пояс обнажённым. Со стороны стола раздаётся тихий звон: это Бэкхён, открывший джем, роняет на пол железную крышку. Он скользит нервным, цепким взглядом по чужой голой груди, затем кривит лицо и презрительно фыркает: «Ты думаешь, что накачанный прессак делает тебя крутым?» «Крутым нет, — Чанёль поводит плечами и демонстративно поигрывает мышцами, — но привлекательным точно. И вообще, мне просто жарко. Что ты так зацикливаешься на этом, ты же сам говорил, что…» Он не успевает закончить и давится воздухом, потому что Бён опускает палец в липкий вязкий джем и, хорошенько обмакнув в сладкую субстанцию, принимается посасывать его, неотрывно глядя ему прямо в глаза. Чанёль давным-давно не подросток, возбуждающийся от подобных провокаций, но когда Бён высовывает розовый, как у кошки, язык и проводит кончиком по подушечке пальца, низ живота простреливает подступившим напряжением, и Пак сквозь пелену в голове думает, что последний раз секс у него был действительно очень давно, наверное, целую вечность назад. Вот почему он пялится на Бэкхёна, который продолжает посасывать уже два пальца, буквально буравя Пака глазами. «Хорошо сосёшь», — выдавливает из себя Чанёль и, отвернувшись, не глядя сыплет муку в миску. Бён отрывается от своего увлекательного занятия и разбивает в плошку три яйца, затем добавляет сахар, размешивает получившуюся субстанцию и толкает его острым локтем в бок. «Ставь в духовку. — Он опускает взгляд на ширинку Пака, и на его лице появляется торжествующая усмешка. — Ого, это кто тут у нас проснулся?» «У меня встал на яблоки, — парирует Чанёль и кивает в сторону забытых плодов, к которым так никто и не притронулся. — Или ты думаешь, что меня привлекают твои тощие прелести?» Он делает шаг вперёд, оказываясь к Бёну практически вплотную. Наклоняется ниже, пристально глядя ему прямо в глаза, затем протягивает руки вперёд, практически вжимая Бэкхёна в стол. Тот сглатывает и слегка краснеет, а Чанёль быстро хватает стоящую позади него баночку джема и молниеносно отстраняется. «Кушать хочется, — ухмыляется он, и Бён поджимает губы. — Режь яблоки, скоро доставать пирог из духовки». Бэкхён хватает нож и принимается резко работать, нарезая синие плоды на мелкие кусочки. Вопреки представлениям Пака, внутри яблоки оказываются абсолютно обычными, отличаясь от привычных химерусских плодов лишь цветом кожицы. Чанёль берёт маленький кусок, пробует его и не сдерживает разочарованный вздох: да и на вкус плоды оказываются совершенно типичными. «А ты ожидал какой-то феерии вкуса и офигенного прихода? — угадывает его мысли Бён и кладёт нож на стол, вытирая руки о полотенце. — Это совершенно обыкновенные яблоки, придурок». «Нет, я надеялся, что у меня вырастут ветвистые рога и третье ухо на лбу. И я счастлив, что наконец-то могу отвязаться от всех этих испытаний и повесить себе хомут на шею, — огрызается Чанёль и скрещивает руки на голой груди. — Тощий придурок, истеричка и ссыкун, что же может быть лучше, самая достойная кандидатура на звание моей будущей второй половинки». «Изумительно, — кивает Бён и разводит руками так, что свитер задирается выше, отчего Пак непроизвольно сглатывает. — Блядун, ублюдок и самодовольный мудак, который гордится исключительно своим умением неплохо сосаться». «Так, значит, я неплохо сосусь? — Пак делает шаг вперёд и вновь практически вдавливает Бёна в стол. — Что же ты тогда пиздел, что не понравилось?» «Что же ты тогда пиздел, что у нас всё по договору и что ты и видеть мою рожу не захочешь?» — Чанёль думает, что со стороны они выглядят наверняка на редкость по-идиотски. Голый по пояс Пак и Бён без брюк, которые беспорядочно перемещаются по кухне и корчат друг другу рожи, при этом не говоря ни слова. Нутро переполняет безумное, непреодолимое желание врезать Бэкхёну по раскрасневшейся от злобы роже, он тянется и, поддавшись порыву, высыпает Бёну на макушку целый пакет муки. Эффект просто потрясающий: Бэкхён моментально застывает как истукан и таращится на него круглыми, как у озадаченной белки, глазами. Белая мука оседает на чужой коже, на волосах и свитере, и Чанёль ловит себя на мысли, что это выглядит даже по-своему красиво. Мысль моментально испаряется, потому что Бэкхён хватает со стола всю ту же злополучную банку джема и, зачерпнув пальцами вязкую субстанцию, стремительно размазывает её прямо по лицу не ожидавшего подобного финта Пака. Джем липкий и пахнет яблоками и корицей, неприятно холодя и раздражая кожу. Чанёль непроизвольно открывает рот, а Бён победно ухмыляется и вновь демонстративно берёт пальцы в рот, слизывая приторную сладость. Пак подаётся вперёд и перехватывает его запястья, тяжело дыша, и Бэкхён беззвучно шипит, с силой пиная его ногами по заднице. Чанёль вжимается в него бёдрами, ощущая нарастающее возбуждение, и невольно замирает, когда в него упирается ответная эрекция Бёна. Тот смотрит на него потемневшими, какими-то безумными глазами, и Пак наклоняется, практически ощущая на своих губах чужое, пахнущее яблоками дыхание… — Господин Чанёль, Ваше Высочество, вы скоро? — раздаётся из-за двери меланхоличный голос Сехуна. — Простите, что мы вас торопим, просто у вас царит такая тишина, а ещё из кухни почему-то пахнет горелым… В этот момент Паку в нос ударяет настойчивый мерзкий запах гари. Он озадаченно переглядывается с замеревшим Бэкхёном, затем резко срывается с места и бежит к духовке. — Твою мать! — ругается он и, схватившись за прихватки, вытаскивает из духовки совершенно потемневший корж. Бён соскальзывает со стола и бросается к нему, бормоча себе под нос какие-то эльфийские ругательства. — У вас всё хорошо? — подаёт голос Чонин. — Вы не против, если мы зайдём? — Нет! — выкрикивает Бэкхён и ойкает, когда Пак пинает его по голени. — Хотя нет, подождите, сейчас, нам тут надо кое-что доделать… Чанёль представляет, как сейчас вся эта толпа вваливается на кухню и лицезреет их полуголыми, вымазанными мукой и джемом, с подгоревшими останками пирога, и невольно покрывается холодным потом. Он молча бросается к столу и начинает голыми руками мазать пирог джемом и какой-то непонятной субстанцией в белой баночке. Смесь пахнет кокосом и чем-то смутно знакомым и на редкость противным. Бросив взгляд на этикетку, Чанёль невольно кривится: на золочённой липкой бумажке красуется надпись «Прумиуново-кокосовый крем». Он щедро посыпает вымазанный кремом корж синими яблоками, а Бён тем временем натягивает на тощие бёдра брюки и принимается остервенело тереть лицо кухонным полотенцем. «Свитер!» — мысленно кричит ему Бэкхён, бросая выразительный взгляд на его голую грудь, и Чанёль, похолодев, бросается к брошенному на стуле пуловеру, продолжая машинально сжимать в руках форму с пирогом. — Твою мать, варенье! — негромко вскрикивает Бён. — Осторожно! В этот самый момент ноги вляпываются во что-то липкое и скользкое, и Пак, обречённо взмахнув руками, плюхается задницей прямо в разлитый джем. Пирог выскальзывает из рук и, описав красивую дугу в воздухе, приземляется на пол. Бэкхён бросается к нему со всех ног, поспешно хватает форму и переворачивает её. Оба не сдерживают облегчённого вздоха: несмотря на то, что тот выглядит весьма помятым и не слишком съедобным, выпечка осталась относительно целой. Пак поднимается и, отряхивая липкую от варенья задницу, хватает со стула свитер и натягивает его на себя. — Мы заходим! — тем временем громогласно заявляет Кёнсу, и дверь начинает приоткрываться. Пак поспешно хватается за полотенце, пытаясь оттереть остатки джема, а Бён трясущимися пальцами поправляет яблоки на пироге, пытаясь придать ему относительный лоск. Дверь отворяется, и на пороге возникают Юра, Хёмин, Ифань, Сухо и Лухан, который оглядывает их цепким взглядом и, кажется, начисто теряет дар речи. Чанёль выдавливает из себя улыбку и заявляет голосом счастливого идиота: — Наш пирог готов! С этими словами он кивает в сторону всклокоченного Бэкхёна, который кивает и, вытянув руки вперёд, демонстрирует всем форму с пирогом. Сухо контуженно кашляет, а Юра начинает смеяться, прикрывая лицо клатчем. Чанёль бросает быстрый взгляд на своё отражение в зеркальной поверхности духовки, затем на Бёна и думает, что трудно представить себе более идиллическую картину. Волосы Пака всклокочены и стоят дыбом, лицо перемазано липким рыжим джемом и мукой, брюки покрыты разводами, а ещё он ухитрился надеть свитер задом наперёд, отчего горловина красуется на спине. Бён весь перепачкан мукой, пирог в его руках выглядит, как шайба, намазанная пеной для бритья и усыпанная жалкими остатками яблок. Воздух мутный от дыма, а сама кухня пропахла гарью и выглядит так, будто они самозабвенно возюкали всеми подвернувшимися продуктами по всем возможным поверхностям. Пак одёргивает свитер и кладёт руку Бёну на плечо, а Лухан наконец-то отмирает и, контуженно крякнув, говорит: — Замечательно. — Он поворачивается к репортёрам и громко шипит, делая страшные глаза: — Только не смейте это снимать! Не смейте! Я вас всех по судам затаскаю и сделаю так, что вас даже не возьмут работать в сельскую стенгазету! Сехун, Чонин, что вы стоите! — кивает он в сторону Чанёля и Бэкхёна. — Живо приведите их в порядок и пошлите кого-то, кто наведёт здесь относительный порядок. Репортёры послушно убирают камеры, а на кухне начинается хаотичное движение. Пака вытряхивают из свитера и тщательно вытирают ему лицо, Бэкхёна отмывают, причёсывают и зачем-то душат каким-то на редкость вонючим одеколоном, а подбежавшие горничные быстро и споро убирают грязь. Спустя каких-то десять минут Кёнсу довольно вздыхает и кивает репортёрам. — Начинаем! — Он поворачивается к Паку и Бёну и шёпотом говорит: — А теперь вы как-то резюмируйте. Так, чтобы получилось эффектно и красиво. Старт! — Какой красивый у тебя вышел пирог, Чанёлли, — восклицает Бэкхён и кивает в сторону подгоревшего шедевра. — И наверняка очень вкусный. Со стороны слышатся невнятные маты Лухана: тот, видимо, явно не оценил их кулинарные способности и теперь сетует, что в организаторском угаре забыл заменить пирог на что-то более симпатичное. — Спасибо, — Чанёль скалится и поворачивается к Бёну. — Я делал его, думая о тебе. «Это уже хамство», — слышится в его голове голос Бэкхёна, и Пак добавляет: — А знаешь, что делает меня счастливым? То, что это было последнее испытание, и теперь мы наконец-то можем быть вместе! — Да, это третья ступень, Чанёль, — отзывается Бён, и в его голосе Пак слышит нечто такое, отчего нутро невольно сжимается. — Ты прошёл их все. Ты заслужил своё право на наш брак. Он улыбается и подаёт ему руку. Чанёль сжимает его пальцы в ответ, со стороны толпы слышатся восторженные вздохи, и Пак устало думает, что наконец-то всё закончилось. Ему плохо и мерзко, до ужаса хочется как можно скорее оказаться подальше от чужого внимания, но он думает, что в реальности всё могло быть намного хуже. Под потолком внезапно раздаётся громкий писк, и сверху льётся холодная, пахнущая чем-то затхлым вода. Это срабатывает пожарная сигнализация, которая всё это время находилась в спящем режиме и, видимо, решила стать завершающим аккордом «эффектной и красивой» концовки. Лухан громко матерится и размахивает руками, Кёнсу закатывает глаза, журналисты, галдя прячут камеры и поспешно вытирают их куртками и толстовками, Пак трёт намокший нос и громко чихает, встряхивая мокрыми волосами. Всё было бы очень весело, если бы не было так грустно и запутанно. Он бросает быстрый взгляд на Бёна и видит, что тот, не мигая, неотрывно смотрит вперёд, куда-то сквозь взволнованных зевак. Он его возбуждает. Он красивый, классный и привлекательный. Чанёль хочет забыть, хочет презирать его и ненавидеть, но отчётливо понимает, что не может. Он тоже, как и Бэкхён, не хочет усложнять. Но почему-то у них это совсем не получается.