"Прошедший через страдания да обретет силу"

«… Ветер едва колыхал огромные поля пшеницы под светло-голубым небом. Легкие облачка медленно проплывали над головами двух подростков, лежащих на лужайке в густой и мягкой зеленой траве. Один из них был чуть старше, года на два, а следовательно, чуть выше. Его длинные, до плеч, темно-русые, даже скорее коричневые волосы разметались среди травы, даже несмотря на узорчатую ленту, повязанную вокруг лба и закрепленную на затылке. Одет он был сносно: длинные штаны, рубаха, сшитая как раз на него, с узорными полами и рукавами и с вырезом, легко повязанным такой же узорной лентой. Второй был одет чуть беднее: отцовская ничем не разукрашенная рубаха доходила ему до колен, кушак из куска простой ткани прихватывал его узкую, почти женскую талию, лапти скрывались под длинными отцовскими штанами. Светлые волосы также разметались по траве, а в голубых глазах отражалось тихое и спокойное небо. - Знаешь, Вань! Я когда вырасту, стану большим и сильным, даже сильнее самого Чернигова! – сказал внезапно старший мальчик. Младший удивленно повернул голову. - Нет, правда, - все больше распаляясь проговорил юный Козельск, - я вырасту, стану сильным, и стану главой Черниговской области! Ваня весело рассмеялся. - Нет, а что ты смеешься? Я абсолютно серьезно! – обиделся Козельск. Имени у него пока не было – он был слишком мал. Один из многих городов, проживавших в доме Парфения-Чернигова. Но мальчишка уже хотел чем-нибудь прославиться и назваться уже, наконец, как-нибудь! А то даже Ваню уже назвали, хоть он и был меньше его! Этому юный город иногда втайне завидовал, но завистью белой: очень ему был дорог Иван. - Вот стану большим, и будет у меня своя земля, и свои города! И я им сразу всем имена дам, чтобы не обидно было. Здорово, правда? – мальчик погрузился в свои мечтания, а Ваня рядом, слегка посмеивался в кулачок, тихо, чтобы не злить размечтавшегося друга. - Тогда у меня хлопот прибавится! Ты же не собираешься сидеть на одном месте, драться будешь, нападать, да? – тут уж Ваня не сдержался и, представив себе Козельск, размахивающий мечом и в шлеме набекрень, рассмеялся, звонко и весело. - Нет, я буду хорошим! – сказал Козельск и тут же рассмеялся своим словам: он – и будет хорошим! Да не бывать такому! Несколько минут они просто смеялись, покатываясь по душистой траве и распугивая неловких кузнечиков, случайно оказавшихся поблизости. А когда закончили смеяться, то затихли: вдали куковала кукушка. - Может, спросить, сколько лет мы жить будем? – предложил Козельск. - Не-а, она тогда до вечера куковать будет, да так и не докукует, - прыснул Ваня. И они замолчали, вслушиваясь в тишину, прерываемую манящим и таинственным «ку-ку», разносившимся где-то в глубине леса. - Ты же поможешь мне? - В чем? - Ну, в том, что я говорил, - Козельск нетерпеливо ворошил свои волосы, - сильным стать. Иван только улыбнулся. - Скажи, зачем тебе сильным быть? Ты вон, у Парфения, живешь и в ус не дуешь! Козельск смутился и потрогал свою верхнюю губу, на которой едва начали пробиваться тонкие волосики. Ваня только улыбнулся. - Врагов побеждать, вот зачем, - обиженно сказал юный Козельск и отвернулся. - Главное, мне кажется, - продолжил он, глядя в бескрайние дали полей и лесов и светлое голубое небо, - с врагами бороться до последнего. - До какого именно последнего? – мягко и по-детски посмотрел на него Ваня, чуть-чуть наклонив голову. - А вот до самого последнего. И ни на какие уступки идти нельзя. Если мы будем подо всех нагибаться, - тут он усмехнулся, а Иван густо покраснел, - то от нас в итоге ничего не останется, одна только дырка. Взглянув на пунцового до корней волос мальчика, Козельск усмехнулся. Нет, ну совсем как ребенок! И все же у него уже есть имя… - А если совсем невмоготу? – тут же заметив ухмылку друга, спросил Иван. – Если невозможно больше сражаться? - Сражаться возможно всегда! – гордо воскликнул Козельск, да так громко, что маленькие воробушки с ближайших кустов разлетелись. – А можно еще хитростью, как крысы, - тут он поморщился. – А лучше честно умереть в бою! Как и подобает славному молодцу! - Не хочется умирать… - Ваня поежился. - Все однажды умрут, - философски заметил Козельск, глядя вдаль. – Просто одни умирают крысами, а другие – героями. - Но все равно же умирают! И какой тогда в этом смысл? - Не-ет, Ваня, здесь ты не прав. На небесах все зачтется, - Козельск встал, разминая спину. – Да даруется прощение всем раскаявшимся, да приидем мы ко вратам райским, да покаемся во всех грехах… - Это ты что, священника нашего передразниваешь? – мальчик тоже встал, подошел к другу и заглянул в его лицо. Но оно было абсолютно серьезным. Город стоял, задумавшись и опустив глаза вниз. - Бог милосерден. Но крыс люди не любят, нет. А если ты еще и врал, то тогда не попадешь ты в рай… - продолжал он рассуждения. - А если ты кого-то спасти захочешь, и для этого солжешь? - Э-эх, Ваня! – будто очнувшись от своих тяжелых дум, подросток довольно больно хлопнул Ваню по плечу, отчего тот зашипел и стал потирать место удара. – Помни, даже ложь во спасение – все равно ложь, грех… Запомни. Они замолчали. - А все-таки хорошо у нас… Солнце постепенно клонилось к закату. Двое мальчишек стояли на пригорке, глядя на мирные поля, тихие села и вслушиваясь в звон колоколов. Звонили к вечерне…» "В глазах Ярославы приятно и весело мерцал огонек печи. В избе царило молчание, тихое и спокойное, даже, кажется, теплое. Было поздно: Наташа сладко посапывала на полатях, а Москва-Василиска, иногда просыпаясь, открывала и закрывала глазки, а потом снова забывалась в своих детских снах. Оля вовсю помогала матери и, в свете лучины и огня в печи, слегка прикрытого заслонкой для безопасности, заготавливала закваску для хлеба, развязывала связки с какими-то душистыми травами, заготовленными еще с лета. Каждая связочка таила в себе целые необъятные леса теплых воспоминаний. Этот столистник собирала Ярослава, а они все купались в ручье неподалеку. Сосновые деревья пропускали к ручью свет, а лучистый родничок играл у них под ногами. Оля повязывала на волосы себе и сестре ленточки, пыталась завязать и Ване, но он почему-то убежал и долго прятался за камнями… Эту связочку зверобоя они собирали уже все вместе, потому что собирать его было легче, он легче рвался. Они тогда все измазались в этой фиолетовой краске. Ведь здорово же: когда сминаешь маленький появляющийся желтый цветочек, на пальцах остается не желтый, а фиолетовый! Ярослава долго ругала их потом, и оттирала водой, но им было весело, они смеялись!... А здесь немного засушенных подсолнухов: это Ваня попросил! Так никто, конечно, не делал, но ему хотелось, чтобы эти цветочки всегда были у них… В избушке было хорошо, покойно. Приятно было, что на улице мороз, а здесь тепло. Приятно… Как там Ваня? - Оленька, солнышко мое, ты чего задумалась? – тихо погладила ее по голове Ярослава. Оля взглянула на мать. На нее было страшно смотреть: она осунулась, глаза впали. Будто постарела столетия на три… Руки ее теперь были не теплыми, а горячими, будто в лихорадке. Глаза стали печальными. Но на детей своих Ярослава смотрела с любовью, с заботой, а после вздыхала и клала руки на лоб. Казалось, весь ее образ противоречит тому счастью, которое царило в избе. Она была будто сгустком волнения и страха, будто бы и вовсе… не от мира сего… - Ничего, мамочка! – Ольга прижалась щекой к материнской ладони. - Все будет хорошо, солнышко. Главное, чтобы вы улыбались… И она снова принялась за работу. Когда, наконец, догорела лучинка, Ярослава уложила свою старшую дочь подле младшей и, спев ей полушепотом колыбельную и погладив по мягким волосам, вышла на улицу. Тишина. С неба светят звезды и луна, освещая необъятные просторы. Вдалеке, на пригорке, поблескивает крест одинокой церквушки. Под ней шумит густой сосновый лес, покрытый холодом… «Господи, спаси наши души! - про себя молится Ярослава. – Пусть Ванечка останется живой и здоровый, пусть он улыбается! – на глазах выступили слезы. – А если суждено ему умереть, то возьми мою душу вместо его, а его спаси и сохрани!» Ноги больше не держали ее. Она упала на колени и горько заплакала, роняя горячие слезы на снег. «Забери мою душу, но спаси его! - носилось в ее голове. – Пусть лучше я умру, чем он!» На ее плечи осторожно легли две могучие руки. - Дедушка… - она улыбнулась сквозь слезы. - Все хорошо, Ярослава, все хорошо, - говорил Генерал Мороз. – Я прогоню их, вот увидишь! Все будет хорошо, как раньше! Тихий и успокаивающий низкий голос звучал у нее над головой. Она горько усмехнулась. - Нет, дедушка, не будет все, как раньше, никогда больше не будет… Она отвернулась и ушла в дом. Он тяжело вздохнул, отчего деревья в лесу покачнулись, и отправился осматривать свои владения. Все было тихо. Ничто не предвещало беды… Буря пришла нежданно. С горизонта налетели тучи, поднялся ветер и принялся свистеть в трубах, пробираться сквозь щели на чердак. Ставни хлопали так, что пришлось их подвязать платком. Но никто в избе ничего не слышал. Все тихо и счастливо спали. Все было хорошо… Вдруг горизонт осветила кроваво-красная полоса. Казалось, что наступил рассвет, но такого кровавого рассвета земля отродясь не видывала. Послышался стук копыт тысяч коней, казалось, будто сама земля дрожит и вырывается из-под ног. Гул нарастал, распугивая птиц. Люди в волнении выбегали из домов, но на пороге или во дворе их настигала смерть. Большая, грозная людская волна катилась по землям Киевской Руси, выжигая и убивая на пути все, что только можно. Красным заревом горели леса, деревни, села, города. Вырезались все, от мала до велика, женщины, дети, старики. Тех, кого не убивали, увозили на вечное рабство. А впереди них, с налитыми кровью глазами и жаждой убийства, ехал Улус Джучи, Золотая Орда. И не было нигде спасенья… Они ворвались в избу среди ночи. Зазвенела посуда, загремели стол и лавки, пол испуганно скрипнул под ногами этих людей. - Где ты прячешься, Киевская Русь? – прозвучал громоподобный голос. - Мы нашли ее! Избитую и потрепанную Ярославу вытащили на середину избы. Медленно подойдя к ней, Джучи посмотрел на нее. Да, тот же непокорный и дерзкий взгляд. Ну что за наивная девчонка? Неужели она думает, что ее это спасет? Еще минута – и Джучи резко вдавил ее голову ногой в пол, так, что, кажется, послышался хруст. - Твой наглый отпрыск посмел от меня сбежать, – с садистским спокойствием проговорил он. - Он не… - Заткнись, - Улус только сильнее прижал голову Ярославы к полу. – Коня нельзя так натренировать даже за десяток лет. Я сразу узнал, что он – страна. Ярослава затихла. - Вот то-то же, - он хищно осклабился, - выведите всех отсюда. Они едут к нам. Он высвободил Ярославу и передал ее своим людям. Она тут же забилась. - Нет! Не трогайте их! Прекратите! Хватит! – кричала она не своим голосом, бешено вертясь, чтобы оторваться от цепких рук воинов. – Вам что, мало Ивана?! Не трогай их! Лицо ее, залитое кровью, исказилось в гримасе ужаса. С печи бесцеремонно стащили еще не до конца проснувшихся Белоруссию и Украину, из люльки вытряхнули Москву, которая тут же заверещала. - Мамочка! – зарыдала Украина. – Не трогай мамочку! - Заткнись! – один из воинов, молодой и довольно широкоплечий юноша наотмашь ударил ей по лицу, так, что она, пролетев добрую тройку метров, со всей силы ударилась головой об угол скамьи и осела. Улус, равнодушно взглянув на потерявшую сознание девочку, однако же резко оказался около воина, жестко схватил его за грудки и поднял над землей. - Ты перестарался! – сквозь зубы прошипел он злобно. – Они нужны мне живые, покалеченные, но живые, и в рассудке. - Зачем? – спросил другой парень, видимо, чтобы «прикрыть дружка», которого Улус все еще держал над землей. - У меня на них свои планы. Белоруссия тихо подползла к Москве и, взяв ее на ручки, как иногда делала мама, погладила ее по голове. Их вместе подхватили и силой посадили на лошадь. Бездыханную Ольгу перекинули через круп лошади, словно мешок с картошкой, а Ярославу привязали сзади к коню и она была вынуждена плестись пешком. Она едва успевала переставлять ноги и к концу пути уже чуть не падала…" ...Почему так тихо? Почему до сих пор в ушах звенят колокола к вечерне... и слышны крики Москвы... Он очнулся. Вокруг не видно было ничего, как в гробу. Вот только было как-то необыкновенно жарко, будто натопили печь, а его посадили за заслонку. Тело затекло и сильно болело, будто он долго находился в какой-то одной жутко неудобной позе. Он попытался шевельнуться, но тут же охнул: затекшие мышцы отозвались адской болью в спине. Так, он провисел еще некоторое время. Он даже не представлял, сколько длилось это "некоторое время". Может, минут двадцать, может целый день. Иногда он впадал в забытье от голода. Кишки болезненно сводило, до стона. Он бы уже давно кричал, если бы знал наверняка, что это ему поможет. Мальчика сводила с ума одна лишь мысль о том, ПОЧЕМУ он здесь. Его поймали. В этом не оставалось никаких сомнений: его положение само говорило за себя. Пугало лишь неизвестное и туманное будущее. Он услышал, как отворилась дверь где-то наверху и послышались медленные и тяжелые шаги. "Подвал, значит" - промелькнуло у него в голове. Какое-то отверстие появилось в "крыше". Он порывался поднять голову, но какая-то сила помешала ему, будто голову привязали чем-то к полу. Он увидел заигравшие желтые блики на дереве, внизу. - Ты очнулся, урус? - послышался до боли знакомый голос. Ваня молчал. - Наверное, хочешь есть, да? Тишина. - Не отвечаешь? - Джучи усмехнулся. - Гордого из себя строишь, маленькая страна? Иван вздрогнул. - Я не... - Очнулся, значит. Тяжелые шаги в полной тишине раздались по лестнице. Иван, хоть и не был трусом никогда, мелко задрожал. - Ну, что ты как красна девица? Посмотри на меня! Улус снял какой-то груз, давивший на голову (это оказалась веревка с полоской ткани, а снизу его притягивало что-то наподобие камня) и резко рванул мальчика за волосы. Голова запрокинулась. Иван теперь видел, как над ним возвышалась громадная фигура монгола. - Отличный вид отсюда открывается, не так ли? Мальчик сжал зубы, чтобы не застонать. - Я предупреждал тебя о том, что будет, если ты сбежишь? - убийственно мягко проговорил мучитель. Иван вздрогнул. Вдали ему послышался крик. - Ничего, я проучу тебя так, что ты будешь вечно мне подчиняться. И он легко, одним движением отвязал мальчику руки и ноги. Иван упал лицом на пол, потому что так ослабел от голода и так долго был связан, что его конечности при любой попытке двинутся невыносимо болели, будто их кто-то рвал изнутри зубами и когтями. Он почти ощущал, как по рукам и ногам болезненно начинает течь кровь. Шею первую начало колоть будто булавками. Не в силах больше сдерживаться, он закричал. Закричал так, как не кричал никогда, как ему казалось. Но звучало это как тихий стон. Какая-то жидкость начинала разливаться под его головой. «Голову разбил» - бессознательно подумал он и тут же почувствовал, как его снова дерут за волосы. Джучи поднял его, как котенка, и встряхнул. - Да скажи уже что-нибудь, что я один тут перед тобой распинаюсь! – с досадой сказал он. Иван собирался с силами. - …Убей меня вместо нее… - наконец прошептал он. - Что? Я не слышу, – Джучи ядовито улыбнулся и придвинул тело мальчика ближе к себе так, что их глаза оставались на одном уровне. В глазах мальчика читался страх, смешанный с решимостью и дерзостью. - Убей меня вме… - он не успел договорить. Улус резко впился в его губы, пользуясь случаем. Иван вырывался на сколько хватало сил, но в ответ мучитель только сильнее прижал его голову, царапая ногтями кожу. Тогда мальчик, морщась от адской боли, поднял руку и что было сил ударил чуть ниже уха Джучи, но тот не обратил на это должного внимания. Тогда Ваня решился на совсем отчаянный поступок… - Ах ты сученыш! – резко отбросив Ивана на пол, прошипел монгол, стирая кровь с губы. Видно, сильно прикусил: на подбородке мальчика тоже появилась красная дорожка. Злобно глядя исподлобья на Улуса, мальчик слабо поднялся на локтях. Он еле сдерживал крик, руки его будто миллионами иголок кололи, обжигая при этом над печью. Подойдя к Ивану, монгол пнул того в живот, отчего тот ухнул и сжался в комочек. Изо рта тонкой струйкой потекла кровь, смешиваясь с татарской. - Ты слишком много себе позволяешь, наглый урус, - презрительно произнес Джучи. Мальчик молчал. Это сильно бесило Джучи: он должен был кричать, извиваться, стоя на коленях и целуя ему ноги, унижаться, говорить, что останется его рабом навеки, лишь бы тот не трогал Русь. Но он молчал, исподлобья зло и угрюмо глядя на своего мучителя. Около суженных зрачков мелькнула красная каемка. - Что же ты? Не будешь просить меня о спасении матери? - он резко схватил мальчика за волосы и поднял над землей, отчего тот зажмурился и зашипел. Джучи потянул его голову назад, Ваня был вынужден ее запрокинуть. - Не хочешь унижаться? Не бойся, я тебя заставлю! С этими словами он резко опустил голову мальчика на уровень паха и, с легкостью откинув с этого места одежду, обнажил уже напряженную плоть. Мальчик тут же среагировал: он до боли сомкнул губы и, упершись непослушными руками в колени Джучи, сделал слабую попытку отстраниться. Но Улус был гораздо сильнее и поэтому он лишь усмехнулся и еще больнее вжал голову Ивана, пачкая его лицо и стараясь разлепить ему губы напряженной плотью. Но тот все еще сжимал их, сильно, до побеления. - Пытаешься сопротивляться? Напрасно. Свободной рукой он схватил веревку и быстро затянул узел на тонкой шее подростка. - Не хочешь подышать напоследок, м? Петля затянулась, сдавливая шею Вани, перекрывая все пути дыхания. Щеки его тут же посинели, но рта он не открывал, с каким-то животным страхом и отчаянным ужасом уставившись на Улуса. Монгол, заметив его взгляд лишь усмехнулся и еще сильнее затянул петлю на шее Ивана. Несколько секунд продолжалась немая борьба. Мальчик не выдержал. Губы непроизвольно разомкнулись, он ртом хватал ускользающий воздух, судорожно сжимая побелевшими пальцами в веревку и безрезультатно пытаясь ее хоть как-то ослабить. Минуту монгол любовался открывающимся видом держа над головой конец недлинной веревки, а затем, улучив момент, перехватил ее поближе к шее страны и сильно сжал щеки пленника, так, что тот не смог закрыть рот. - Знаешь, бывает несколько видов петель для удушения, - с наслаждением говорил он, вставляя свой член в манящий красный ротик, - одни ломают шею и человек умирает сразу. А есть и те, - он резко вошел, почти до самого конца, отчего у мальчика потемнело в глазах, и он чуть не потерял сознание, - которые могут душить человека в течение сорока минут, или даже больше. Хочешь, научу тебя такие завязывать? Подросток глухо застонал, стараясь слабыми руками оттолкнуть насильника. Член врывался глубоко, до горла, царапая его и вызывая рвотный рефлекс, ненадолго вырываясь и с новой силой толкаясь внутрь. Монгол двигался быстро, буквально вбивая себя в голову Ивана. Тогда тот решился на самые отчаянные меры. Он снова сжал зубы. Получилось несильно, но очень ощутимо. Монгол, видимо, ожидал такой реакции, поэтому еще сильнее затянул петлю, морщась от неприятных ощущений. - Не выйдет, урус, если не хочешь сдохнуть прямо здесь. Ваня забился и потянул руки к петле, но тут же получил огромной ладонью по спине, так, что чуть не сломались ребра под ней, а в месте удара уже начинала собираться кровь, которая скоро станет огромным черно-желтым синяком. - Нет, урус. Освобожу только когда кончу, чтобы ты все проглотил, до последней капли, - с рыком говорил монгол, все сильнее вбиваясь в его голову. Эти слова подействовали. Подросток, широко распахнув глаза, из которых уже лились слезы, подчинился, даже стал немного помогать себе руками, но скоро перестал: сознание покидало его. Последнее, что он почувствовал — горячую струю, врывающуюся в его расцарапанное горло и обжигающую его. Ему казалось, что в него залили горящую смолу и прожгли внутренности до мяса… Джучи бесцеремонно стащил с бездыханного тела ненужную теперь петлю и, приведя себя в порядок, подхватил испачканного в его семе мальчишку и уложил на плечо, как мешок с картошкой. Впереди было еще более извращенная казнь...