"Прошедший через страдания да обретет силу"

На черном от крови снегу возле какого-то убогого полуразвалившегося лежала женщина. На нее тяжело смотреть: одежда превратилась в тряпье, голова разбита, а волосы слиплись от чего-то черного. Она лежала тихо, обреченно, лишь изредка подрагивали ее слабые плечи. Руки были накрепко связаны за спиной, ноги больно прихвачены веревкой под коленями и по голени. Избитое тело и полные отчаянной пустоты глаза - это все, что осталось от смешливой и доброй Ярославы. Подул ветер. - Дедушка... Встав на колени Генерал Мороз осторожно приподнял большими ладонями поддатливое тело. - Холод их не берет, Ярочка, - тихо, будто извиняясь, сказал он. - Хочешь, я тебя отнесу домой? Киевская Русь посмотрела на него мутными пустыми глазами. - Дедушка... Повисло молчание. - Можно я... последний раз только... ты разрешишь посмотреть на мои земли? - наконец сказала она. - Не надо домой... иначе... Взгляд ее потух. - Что, внученька? - Он убьет детей. Тишина. - Хорошо. Если в последний раз... Он обхватил маленькое по сравнению с ним тельце Ярославы и, осторожно оттолкнувшись от земли, исчез в ночном небе. - Я слышала, как они говорили. Завтра меня убьют... ...По ночному лесу шел путник. Рядом семенила его лошадь, сильная и красивая. Как он здесь оказался, почему проходил мимо? Ничего особенного. Он считал, что ночные конные прогулки идут на пользу молодому организму и помогают улучшить навык ориентирования. А оказавшись в такой местности, грех этим не воспользоваться. Почему сейчас он шел пешком? Вот этого уже он объяснить не мог. Что-то предупреждало его, ему казалось, что вот-вот должно произойти нечто такое, что может изменить его жизнь. Вряд ли он ошибался. Выйдя из леса, путник шел теперь по огромному полю, простирающемуся далеко, насколько хватало взгляда. Отовсюду куда-то к центру тянулись черные дороги. Он не понял, что это, и лишь лошадь испуганно отшатнулась от ударившего в нос металлического запаха. Вглядываясь в звездную даль, путник увидел одинокую фигуру, возвышавшуюся над грязным снегом. Он поспешил к ней. Китаец стоял, задумавшись. Ноги держали плохо (спасибо Золотой орде за это!), пятая точка и спина от долгого "пользования" невыносимо болели и из-за этого под рукой у Ван Яо была толстая палка, на которую тот опирался. Увидев приближающегося через трупы людей человека, он неловко переступил ногами, напоролся на чье-то тело и, потеряв равновесие, все же шлепнулся на мягкое место на чью-то голову, что отозвалось адской болью во всем теле. Путник поспешил поднять стонущего от боли Ван Яо. - Вы не сильно ушиблись? - Нет, что вы, не стоит беспокоиться-ару, - морщась от неприятных ощущений, прокряхтел китаец. - Позвольте спросить, а что это за побоище такое было здесь? - спросил незнакомец, оглядывая залитые кровью и заваленные телами окрестности. - Ничего-ару. Здесь ничего не было. Повисло молчание. Незнакомец удивленно осматривался. Китаец напряженно наблюдал за его выражением лица, еле различимым при свете убывающей луны, и за несложными движениями: человек переступал с ноги на ногу, пытаясь согреться и беспрестанно поправлял выбивающиеся из хвоста волосы. Палку Ван Яо нарочно выставил так, чтобы путник никак не смог наступить на маленькое тельце, лежавшее среди трупов ничком, так, что лица видно не было, только светлые волосы выделялись среди испачканного кровью снега. Решив, наконец, что незнакомцу можно доверять, Ван Яо печально вздохнул. - Молодой человек, - вежливо обратился он к путнику, - я не в состоянии... по известным причинам (он взглянул на него так, что тот понял: лишних вопросов лучше не задавать). Будьте добры, отнесите этого мальчика вон в ту избу, - он указал на полуразвалившийся домик: на большее длины веревки не хватило бы, - и, если можно, покормите чем-нибудь. Я дам-ару. Путник посмотрел на тело мальчика, что показал китаец. Серая, неприметная на общем фоне одежда и белые волосы в черной крови. Лица не видно: он лежит ничком. Путник с легкостью поднял хрупкое тело. - Я принесу прямо туда-ару, - услышал за спиной незнакомец. Наступая на руки и ноги, расчлененные тела и головы, лежащие на дороге, спотыкаясь и падая, он все же донес беловолосого до избы. Зашел, осмотрелся. С тяжелым стуком захлопнулась дверь за его спиной, заставив вздрогнуть. Незнакомец положил свою легкую ношу на скрипучую и разваливающуюся на глазах лавку и укрыл босые ноги своим тулупом. Комочек сжался. Путник сел у его изголовья и, немного подумав, положил голову подростка на колени. Тот тут же, будто бессознательно, прижался к нему. Лицо его выражало спокойствие, но ежеминутно омрачалось, будто какой-то мучительной, отчаянной думой. Волосы легли почти ровным кругом и теперь его пушистая головка напоминала больше одуванчик. Стоит дунуть - и он рассыпется, умрет. Такой хрупкий... Дверь снова открылась и снова заставила незнакомца вздрогнуть. Это шел Ван Яо. - Вот хлеб. Здесь не так уж и много, но он не ел, поэтому ему больше нельзя-ару. Снег здесь, - он указал на блюдце, которое только что поставил рядом с путником. – Потрите им лицо, он должен прийти в себя. Я пойду, а то меня хватятся-ару, - заторопился маленький человек. - Подождите, а с ним что мне делать? Китаец как-то печально вздохнул. - Можешь побыть с ним до утра? Утром его жизнь сильно изменится, он может не выдержать-ару. Побудь с ним все-таки до утра, даже если торопишься… С этими словами китаец покинул дом. Дверь в который раз сильно стукнула, заставив путника вздрогнуть. Вздохнув, он сделал так, как ему сказали. Мальчик пришел в чувство на несколько минут, а затем снова заснул, все же успев проглотить немного из того, что принес Ван Яо. За все это время он не произнес ни звука. В глазах не отражалось ничего, кроме всепоглощающей пустоты. *** Сознание пришло где-то утром. Глаз Ваня не открывал, он просто знал, что это – утро. Он чувствовал свет. Мягкий, добрый. Под ним в кои-то веки была не сырая земля, не снег, а привычная лавка. Голова тоже лежала на чем-то удобном. Не открывая глаз, он осторожно ощупал шею. Полоска кожи все еще чувствовалась под пальцами. Что-то здесь не так… Он осторожно приоткрыл глаза. Над ним виднелся потолок. Сердце забилось еще быстрее: в прошлый раз это был подвал, а с ним у Вани связаны отнюдь не хорошие воспоминания. Подросток осторожно повернул голову. Он лежал на коленях какого-то человека. Изящная блузка и осторожная лента на шее изобличали в нем человека по крайней мере интеллигентного и чужого. Лицо его не вызывало каких-то плохих чувств, нет, скорее Ваня ему бы доверял. Волосы осторожно собраны в конский хвост, а в изящно и будто удивленно поднятых бровях читалось счастливое спокойствие. Лишь только мальчик задвигался, незнакомец раскрыл глаза и удивленно посмотрел на Ивана, будто не понимая, как он здесь оказался. Мальчик тут же вскочил и в пару прыжков оказался в другом углу, прощупывая дорогу для отступления. - Тише, спокойно! Ты чего так подорвался? – путник выставил вперед руки в примиряющем жесте. - Кто ты такой? - Слушай… - Ты прислужник этого ирода? - Нет подожди… - Не подходи, пока не назовешься! Незнакомец вздохнул. - Литва я. Торис. Доволен? Мальчик все еще жался к стене, как будто стараясь совсем слиться с ней. - Да прекрати. Я тебе ничего плохого не сделаю. Ты всю ночь спал у меня на коленях, думаешь, настоящий враг упустил бы такой шанс тебя убить? Подросток недоверчиво уставился на Литву, но все же осторожно приблизился. Где-то на шаг. - Так-то лучше, - Торис вздохнул и сел на лавку. – Садись рядом, поешь. Ваня осторожно подошел и присел на самый край скамьи. Глаза, мутно-голубые с красной каемкой вокруг хрусталика, неотступно следовали за каждым движением нового знакомого, а тело было готово снова метнуться в угол при малейшем намеке на опасность. Видя все это, Торис сжимал губы и хмурился. Откуда такая совершенная недоверчивость? - Ешь. Литва придвинул к нему тарелку со вчерашней едой, что принес китаец. Подросток коротко и неуверенно кивнул, но к еде пока даже не притронулся. Ждал. Может, еда отравлена, кто его знает, этого литовца? И только потом, когда Торис уже начал есть, Иван последовал его примеру. Сначала робко, изредка поглядывая на неожиданного спасителя (или все же хитрого врага?), затем все смелее, будто уверившись в том, что литовец не желает ему зла. Некоторое время они просто молча ели, бросая редкие взгляды друг на друга. Когда, наконец, тарелки опустели, литовец удовлетворенно посмотрел на мальчика: хотя бы поел. - Ваня. - Чего? - Я Ваня, страна тоже. Торис весело засмеялся. - Вот и знакомы! Ваня только робко улыбнулся. Внезапно дверь широко распахнулась, чуть не слетела с петель. На пороге возвышался Джучи. На лице его Торис увидел победную улыбку. В руках у него была веревка, привязанная к полоске кожи на шее Вани. Как он раньше не заметил? Мальчик съежился. - Пытался спрятаться, урус? Повисло молчание. Торис видел, как переменился в лице этот паренек. Вместо леденящего страха в его глазах нарисовалось нечто другое, зловещее. Подросток медленно встал и гордо поднял подбородок. Кажется, он даже стал на голову выше, повзрослел на пару столетий. В глазах его читалось глубокое презрение. - Спрятаться? Да какой бес тебя дернул такое сказать? - холодно произнес он. Торис содрогнулся, изумленно и испуганно уставился на Ваню. Комната наполнилась какой-то всепоглощающей темной и холодной пустотой. Джучи только усмехнулся. - Выходи. У тебя сегодня важный день. Подросток медленно двинулся к двери. Улус взглянул на Литву и снова улыбнулся. Теперь как-то по-другому, наигранно-добро. - На эту церемонию вы тоже можете прийти посмотреть, уважаемое Княжество Литовское. Мы будем вам очень рады. Торис сглотнул, осторожно кивая головой, и вымучал из себя улыбку. Улус, ощутимо довольный, покинул его, оставив сидеть и наблюдать из щели в заевшей двери, как Ваня под конвоем Золотой орды, подгоняемый конскими хлыстами, спотыкаясь, падая, все равно гордо шел вперед. По всей спине его уже проявлялись расползающиеся по ткани красные дороги, заметные даже на темной материи. Он придет. Он чувствует, что будет что-то плохое. По крайней мере для Вани. Иван шел, подняв голову, глядя будто поверх этих людей. Даже если они были выше его на несколько голов. Даже если они сейчас смеялись. Даже если били его, плевали в открывшиеся рваные раны, вдавливая сапогами его лицо в грязь. Даже когда орда сделал то, что он еле стерпел: Джучи со всей силы приложил свою руку к округлым ягодицам подростка и, под насмешки и издевки на ломанном русском, с силой сжал. Ваня покраснел и силился отбросить руку мужчины, все с такой же холодной яростью глядя на него. Тот только крепче, собственически сжал кожу, оставляя на ней желтые пятна-синяки. Они вошли в ханский шатер. Они - жестоко смеясь и издеваясь над ним. Он - с холодной яростью глядя в их беспощадные и злые глаза. Хан с улыбкой следил за всеми этими извращенными пытками. Когда мальчика к нему толкнули так, что тот упал лицом в грязь прямо под ноги хану, он презрительно скользнул взглядом по злобным глазам и избитому телу. Орда выжидательно смотрел на своего повелителя. Тот только ухмылялся и любовался этим видом. Подумать только, как он предан своему главному! За всем этим они не заметили того, как Ваня встал и, резко оглянувшись на орду, с яростью бросился на хана, намереваясь хотя бы придушить гада. Воины, стоявшие за господином, тут же среагировали и с силой откинули подростка дальше от ложа, где на него тут же набросились остальные и с новой силой стали бить по животу и спине, теребя раны, ломая кости. Это продолжалось некоторое время. В глазах у Вани помутилось, изо рта текла кровь. Наконец, они отступили от подростка дав дорогу… Золотой орде. Мальчик не смотрел на него. Он смотрел, как его руку вытягивают вперед. Он смотрел, как тень скользит по полу, аккурат по руке. И как, наконец, на хрупкую кисть обрушивается нога в сапогах на невысоком каблуке и ломает кости, прекрывая ход крови. На миг его окутала темнота и он закричал. - Я позволяю. Можете приступать. Эти слова, невозмутимо произнесенные ханом, он услышал перед тем, как темнота снова накрыла его. Ваня с ненавистью уставился мутными красноватыми глазами на победно приближающихся к нему воинам. Те, не особо церемонясь, схватили его за руки и ноги, которыми он еще пытался отбиваться и резко сжав голову в районе шеи, совершенно его обездвижили. Орда спокойно подошел к мальчику, полушепотом покрывавшему его страшнейшими проклятиями и резко сорвал все, что на нем было, оставив совершенно нагим. Затем молниеносным движением перехватил горло мальчика и больно сжал. Ваня захрипел снова пытаясь урвать кусочки улетучивавшегося кислорода. - Готово. Зашедший воин вытянулся в струнку перед своей страной. - Прекрасно. Воины отпустили руки и ноги подростка. Он начал отчаянно вырываться, черными, чудом не отпавшими ногтями вцепляясь в руку, его сжимавшую, безрезультатно стараясь причинить боль мучителю. Ногами он бил его по животу и в грудь, с каждым ударом все слабее. Монгол поднял мальчика над головой и победно вынес из шатра. Свет ослепил Ваню. Кое-как проморгавшись, он в ужасе замер. Перед шатром расчистили площадь. Солнце освещало множество людей. Глаза были устремлены на них: на Золотую орду и ребенка в его руках, маленькую, еще недоразвитую страну. Ледяное презрение застыло в глазах, жажда зрелища, холодное равнодушие… В толпе он разглядел яркую красную рубаху странного покроя, приталенную, с длинными рукавами… Он протянул ослабшие руки туда, но… Китай безразлично отвернулся, и опираясь на палку, ушел из его поля зрения, видимо, не желая даже показывать, что они знакомы. Где-то среди толпы мелькнул конский хвостик и ровное, спокойное лицо. Но оно тоже лишь смотрело, на нем вместо спокойной радости читалось мировое равнодушие, будто человека подменили. Будто это был какой-то обыденный ритуал... Внутри у мальчика все похолодело. Разве… разве они не подружились?… - Введите их. Дрожа всем телом, мальчик вслушивался в знакомые шаги. Усталые. Испуганные. Маленькие, ничего не понимающие… - Ваня… Из глаз скатилась слеза. Этот шепот, среди презрительного гомона толпы, раздирал душу. Мама… Беларусь расплакалась, но они только смеялись. Украину, бросившуюся к ней, они ударили коленом по животу. Уже не первый раз, судя по тому, что она кашляет кровью… Он медленно повернулся и в ужасе и отчаянии посмотрел на них. - Положите ее на середину. Он видел, как его мать, Ярославу, положили на снег. Она не сопротивлялась. Лишь подняла на него глаза. Голубые. По рукам и ногам ее удерживали люди. Это давалось им с легкостью: она не сопротивлялась. - Мама, - прохрипел мальчик. - Что? Хочешь к маме? - издевательски прозвучало у него над ухом. Джучи бросил его на снег, прямо подле матери и, не дав ему опомниться, вжал его голову в снег. Русь с отчаянием смотрела на сына. Он не знал, что ей сказать, как извиниться… - Убьешь, когда я кончу, - спокойно говорил Золотая орда кому-то, - она должна видеть. Ваня в ужасе распахнул глаза, но ничего не успел сказать. Его резко приподняли за бедра, заставляя выгибать спину, и приставили что-то горячее к расселине. Дыхание прервалось. Не заботясь о подготовке, Джучи вошел во всю длину. Ваня зажмурился и закричал. Ярослава забилась в руках воинов, выкрикивая его имя и проклиная этих людей. Тут же по внутренней стороне бедра что-то потекло, разливаясь большой ярко-красной лужей по снегу. Ваня оледенелыми пальцами сжал снег и громко, на всю толпу проклинал всех, но выходили у него только звуки, иногда совсем нечленораздельные. Краска стыда залила его лицо. Его порвали. Улус сразу перешел на быстрый темп. Он входил бесконечное количество раз, будто прожигал насквозь. Все органы будто совсем оплавились, а кровь, стекавшая по внутренней части бедра, неприятно холодила. Ваня орал и извивался под Золотой ордой. Он колотил руками по снегу и сжимал его в разгоряченных тонких пальцах. Те места, где в щеку вжимались пальцы Джучи, отзывались давящей беспокойной болью. Но самое главное было в другом. Его просто... "имели". Раньше он не понимал этого слова, когда города произносили его так, за редкими попойками в доме. Имели на глазах у всех... На глазах у других стран... На глазах у сестер... На глазах у матери... Это было грязно, больно, стыдно, отвратительно... Какая к черту гордость? Он был растоптан, сломлен... Голос уже сорвался. Толчки приносили адскую боль. Теперь они стали рваными и Ваня чувствовал, что скоро все будет окончено. Едва он об этом подумал, как его тут же охватила волна тревоги. Мама! - Мама! - прошептал он. - Мамочка! Прости меня! Из глаз непроизвольно полились слезы. В толпе прошелся унизительный хохот. Сломался, наконец, пацаненок! Да еще и мамку зовет! - Все хорошо, солнышко! - угадал он по ее губам. Сил больше нет бороться. - Мамочка! - не обращая уже внимания на болезненные толчки, шептал он. - Что... что мне надо сделать? - Все хорошо, сынок. Все в жизни бывает, - через силу шептала она. - Это... моя последняя просьба, - мальчик широко распахнул глаза и замер, превращаясь в слух. - Я хочу, чтобы ты был счастлив. Я хочу, чтобы ты улыбался... Что-то горячее ворвалось в тело мальчика. Сзади послышался удовлетворенный рык. Все кончено. Меч вонзился прямо в грудь, там, где было материнское сердце, болезненно обливавшееся кровью при виде падения сына. Она умрет, а им еще с этим жить... Ваня успел заметить, как глаза матери непроизвольно расширились, и в них зародилась пустота. Взгляд погас. Время будто остановилось. Он видел каждую капельку крови. Он был теперь весь вымазан в ней... Он видел теперь, как воин, убивший его мать, с отвращением стирает кровь с лезвия... Вот ублюдок... Он еще пожалеет, что состроил такую презрительную рожу... В попе снова стало пусто. Значит, пытка закончилась. Он не смог сфокусировать взгляд. В глазах все расплывалось от наплывших слез, а потом постепенно начало темнеть. Приходил обморок. Банальный, постыдный, но спасительный. Он лежал на снегу, распластавшись. Джучи взглянул на него победно. Теперь эта страна точно сломлен. Приведя себя в порядок и отдав краткий приказ подошедшим монголам, он приказал людям расходиться. Девочки стояли тут же и, ничуть не сдерживаясь, рыдали. Улус, смерив их высокомерным взглядом, удалился. Их тоже убьют... А на снегу, оплеванный, униженный и раздавленный, лежал мальчик. Глаза давно закрылись, тело от холода становилось красным с оттенком синего. Он лежал на снегу рядом с трупом его матери, забрызганный ее кровью. Лежал и... улыбался...