"Прошедший через страдания да обретет силу"

Винтовая лестница круто поднималась вверх. Редкие окошки еле освещали серые угрюмые массивные ступени, стены давили, везде царил холодный полумрак. Тишину прерывали тяжелые капли, со стуком падавшие на пол. Эхо поднималось к потолку и медленно, перекатываясь, разносилось под потолком по всей крошечной церквушке. Только сверху, там, где был небольшой люк на небольшую площадку, где будто паутиной были сплетены веревки, перешептывались двое. - Батюшка, постарайся на этот раз! - молил тщедушный сгорбленный молодой дьячок огромного детину-звонаря, нервно перебирая только-только отросшую жиденькую бородку. Детина тоже, казалось, был неспокоен. Грозно сверкнув глазами, он снова опустил взгляд и махнул рукой. - Сам понимаю, не дурак! Он развернулся и, легко подтянувшись, оказался на площадке, опутанной веревками. Подошедши к ее краю, он оперся на белые перегородки. Солнце, клонившееся уж к западу, было сокрыто тучами. Ветер гнул и ломал ветлы и большие деревья. Собиралась буря... На площади скопился взволнованный люд. Им что-то с бочки вещал чужеземный князь. Вдохнув полной грудью, он отвернулся. Пора начинать службу. Вдруг, позади послышались крики. Он снова развернулся, чтобы рассмотреть кричавших. И обмер. Спотыкаясь и падая, по белокаменным стенам города, горланя пьяные песни, шатались мужики. - Не страшимся прихода поганых татар! - кричали самые безбашенные, плюясь через стену. Им вторили другие, менее активные. Снаружи послышались волнения. - Что же вы творите-то, окаянные! - качая головой крикнул звонарь. Ему ответил нестройный пьяный хор. Народ внизу заволновался. Отвернувшись от противного ему зрелища, детина-звонарь приступил к своему делу, стараясь не обращать взор туда, на стену. Он крепко схватился за веревки и двинул рукой. Над городом громогласно прозвучал первый удар. Все будто стихло, прислушиваясь, как величаво разливается над городом гул, возвещавший о начале молитвы. Возможно, последней молитвы для кого-то. Звенящей трелью отозвались колокола поменьше, улетая куда-то в небесную даль, сокрытую грозовыми тучами. Еще один глубокий удар - снова все замерло. Каждая трель так не похожа на предыдущую... Так началась эта долгая молитва, последняя для кого-то... *** - Слышишь? Звонят. - Ага, молятся. В палатку свет проникал только через небольшое отверстие. Ткань у входа была откинута. Там, в глубине, в полумраке, сидел Улус Джучи, сложив ноги по-турецки и упершись рукой в колено. - Знают ведь, что зря, да, солнышко? Хан сидел у самого входа на прекрасной и теплой ткани. На лице его играла улыбка. Около его ног лежал молодой юноша, согнувшись и подогнув ноги. Волосы закрывали его лицо, руки были заведены назад и связаны. Ноги также были стянуты крепкой веревкой, от которой уже остался красно-синий след. На прекрасной белесой коже по всему телу были поставлены отметины самых разных оттенков: от черных до нежно-розовых. Он только сильнее сжался и задрожал, когда хан обратился к нему. - Ну-ну, не плач! - хан, улыбнувшись, будто бы нежно и ласково погладил юношу по голове. Джучи, глядя на все это, усмехнулся. - Вижу, мои методы применяешь? Хан не ответил. Он поднял дрожащее тело мальчишки за плечи и внимательно на него посмотрел. Тот не поднимал глаз. - Ну что ты, Василий, на меня не смотришь? Боишься? Юноша только сильнее опустил голову и слегка ей качнул. - Нет? Ну посмотри на меня. Он уложил Василия себе на грудь и, приобняв одной рукой, другой поднял его за подбородок и взглянул в глаза. - Завтра мы войдем в город. *** После обсуждения плана штурма они поздно легли. Хан приказал нести обездвиженное тело Василия к себе в шатер. Джучи решил не выяснять, с какими целями. Улегшись, он почти сразу же заснул, даже несмотря на пьяные крики русских мужиков, всеми возможными и невозможными словами хуливших монгол. Хан приказал на слова не отвечать и поэтому, не смея ослушаться приказа, татарские воины лишь потрясали саблями в сторону обидчиков. Джучи заснул в предвкушении победы. ...Гонцы доносили, что мальчонка стал странным: обычно тихий, как прекрасный полевой подсолнушек, во время битв он становился страшен. Джучи однажды видел это. В той битве он не участвовал. Прошлый хан настоял на этом. За что потом и поплатился. И ведь сам-то вышел из низов, да гордость сподвигла его на отчаянный и глупый поступок: ему, сыну нищеты, вдруг захотелось повторить поход Первого, ясноокого сокола. Джучи смотрел на все приготовления без интереса, лениво развалившись у входа в свою палатку и откинув тяжелую шершавую ткань. Утром все началось. Лишь солнце осветило лес, тысячами бликов отражаясь на листьях, как где-то в русском стане полыхнул огонь. "За кострами не уследили, - усмехнулся про себя улус. - Как бы палатки не спалили, неряхи". Но каково же было его удивление, когда, присмотревшись, он увидел, что вовсе не палатки горят в русском стане. У черного леса, горячо освещая темное утреннее небо ярко и весело полыхали... мосты. Последний шанс отступить... Джучи удивленно приподнялся на локте. "Сумасшедшие?" - подумал он тогда. Куда глупым русским тягаться с монгольской армией! Так они еще и пути отступления себе перекрыли. Жгут мосты? Безбашенные. Либо победа, либо смерть? Не смешите. Он ухмыльнулся. Значит, будет легче избавиться от всех. В голове промелькнул образ Вани. Вот падает первый воин, и Ваня, стараясь скрыть боль, чуть морщится. Затем десяток, сотня, тысяча, тьма... И вот Ваня уже сжимается, надрывно кричит и стонет от боли, пока не сорвет голос или не потеряет сознание. Он корчится на полу, у его ног, а из глаз текут горькие слезы. Прекрасное зрелище... Интересно, где он сейчас? Сидит и жмется в углу, в палатке князя? Нет, вряд ли. Он слишком гордый для этого. Тогда где... Русская армия показалась за маленьким холмиком. Здесь были все: от мала до велика, богатые и бедные, пешие и конные, из Новгорода, из Москвы, Чернигова, со всей земли Русской. Лица людей были угрюмы, решительны. Тут же в татарском стане послышался приказ: собираемся и атакуем. Хан неспешно поднял руку и, махнув куда-то вперед, разрешил начинать "кровавый праздник"... ...Русские воины кинулись в атаку. Видно было перекошенные от ярости лица, предсмертную агонию, наглую решимость, граничившую с безумством. Но ни один солдат не дрогнул, ни разу не мелькнул малодушный страх в глазах воинов. Улус пригляделся: князь их, оказывается, вместе с солдатами в атаку шел. Не то, что хан. Тот лишь издали наблюдал за всем происходящим, лениво потягиваясь и о чем-то перешептываясь с советниками. Князь беспрестанно на что-то беспокойно оглядывался и будто выискивал кого-то в цветной, разношерстой толпе. Вскоре монгол понял, что именно. Вдруг среди пеших воинов промелькнуло что-то светлое. Улус пригляделся и удивленно сощурился. Там, с мечом наперевес, наравне с огромными мужиками сражался юноша с длинными, почти до пояса пепельно-серыми космами и черной полосой на шее. Грязные волосы были собраны в хвост и туго затянуты грубой веревкой. Мальчик не смотрел по сторонам. Он смотрел только вперед, и когда человек перед ним побежал, готовый врубиться в ряды монгол, чуть погодя, мальчик кинулся за ним в этот кровавый котел. На губах его была зловещая улыбка. Он бесстрашно врезался во вражеские ряды. Князь, увидев это, только вздохнул и что-то шепнул воину стоящему рядом с ним. Тот, не медля ни минуты, погнал лошадь галопом и вмиг оказался около пепловолосого юноши, самозабвенно махавшего мечом направо-налево. Соскочив с лошади, воин резко вытянул руку и, крепко схватившись за волосы мальчика выдернул его из кровавого месива. Наблюдать за реакцией юноши было крайне интересно. Сначала на его лице мелькнуло непонимание и обеспокоенность, затем он поджал губы и сгруппировался с готовностью ударить воина, а потом, когда воин схватился за его руку и что-то крикнул, в глазах его мелькнуло спокойствие, а затем раздражение. Он обернулся, что-то коротко и обозленно крикнул что-то державшему его и попытался вырваться. Глаза его сверкали гневом и жаждой полной свободы. Даже не от воина, что волоком тащил его к князю и лишь усмехался на беспрестанные попытки Вани вырваться. Но от него, Улуса Джучи, Золотой орды. Пусть изувеченный, пусть калека, но свободный... *** - Что б вы там все передохли, супостаты, вражины! Огромный русский детина с каким-то диким, медвежьим остервенением кидал огромные многопудовые камни с высоких и почти неприступных стен города. Ни один татарин, попавшийся под горячую руку, не сойдет больше с того места, где приняла его на себя матушка-земля. - Давайте, братцы! Не отдадим Москвы! - пробегавший мимо светловолосый мальчишка ободряюще похлопал детину по широкой спине. - Не отдадим! - не осознавая, отчего так счастлив одобрению этого мальчишки, вторил детина, звонарь здешней главной церковки... Ваня помогал, чем мог. Оборонному делу он обучен не был, поэтому сейчас на стены его не пустили. Не унывая, он упоенно слушал литовского князя Остея и самого Ториса. Много тогда он узнал о том, что надо делать. Он был хорошим учеником и вскоре с легкостью запомнил основы оборонного дела, за что заслуживал одобрения со стороны литовцев. Он успешно справлялся с заданиями, которые на него сваливали. В такие моменты Остей ласково ерошил длинные волосы и посмеивался, а Торис нежно смотрел на то, как светится от счастья маленький одуванчик. Он-то думал, что все с того случая сломалось в его душе, но теперь мальчик казался ему обыкновенным. Если не считать странный, полунапуганный, полуобреченный взгляд, который он бросал на вражеский стан, лишь только ему удавалось взобраться на огромную стену прекрасной белокаменной Москвы... *** Несколько дней длилась осада. Штурмы один за другим сыпались на многострадальные стены прекрасной Василисы, но она старалась лишний раз не показывать свою боль, помогая раненным и собирая стрелы у стен. Русский дух поднимал воинов со смертного одра на оборону, заставлял драться несмотря ни на что. Все, что сражался плечом к плечу, стали навек героями и братьями. В церквах шли службы. Нужно было продержаться еще немного, а потом должны прийти князья. Люди верили в это... ...Джучи, задумавшись, сидел напротив своего хана. Тот угрюмо и молча поглаживал покрытую черными пятнами обнаженную спину князя Василия, что лежал у него на коленях. Руки, связанные за головой, безвольно повисли, а глаза были закрыты. Не стоит объяснять, что с ним только что делали... - Думаешь, сработает? - со вздохом наконец спросил хан. - Почти уверен. Он ребенок, значит, доля наивности в нем должна быть. Тем более с ним там Торис, Литва. Этот доверчив и умеет уговаривать. - Нет, но почему ты так уверен, что они станут нас слушать? Джучи усмехнулся. - Не нас. Вон его, - он указал на безвольное истерзанное тело Васи. - Пусть не только для ЭТОГО послужит. Хан ухмыльнулся. Рука его скользнула ниже спины в желанную расселину. Князь тихо застонал. - И ты, как всегда, прав... *** - У тебя завтра важная миссия, не забывай, солнышко. В темной палатке, где его содержали, не было ничего. Стоял лишь столб, к которому он был привязан. Веревка туго обвивала ноги и руки и тянулась путаными дорожками к этой длинной деревянной палке. Темно, будто ночью. Холодно, будто в январе. Страшно, будто в пасти у волка... Юноша сжал зубы и зло зыркнул на хана. - Не дождешься, окаянный! Джучи усмехнулся. Как ему знакома такая ситуация. Хан резко сжал щеки мальчишки и подтянул к себе. - Я тебе, кажется, уже говорил насчет непослушания? Еще одно слово супротив моего - и ты познаешь все земные и неземные муки, которые я тебе придумаю, ясно? Но, видимо, слова эти не возымели никакого действа. Хан вздохнул. - Сам видишь, я этого не хотел. Джучи, не сходишь ли ты за кнутом? Джучи лениво поднялся. Он увидел, как глаза мальчонки расширились до уровня блюдец и как он мелко затрясся. Он хмыкнул и достал из пояса длинную черную "змею". - Что, испугался? Видимо, дар речи князь потерял, потому что он лишь покачал головой и сильнее стиснул стучащие зубы. - Давай, - жестко приказал хан. Свист. Невольный душераздирающий вскрик. Красная полоса на нежной коже. - Ну что, будешь слушаться? Князь снова мотнул головой. На глазах выступили слезы. Свист. Снова вскрик. Вторая полоса легла крестом. Юноша затрясся всем телом и, покачнувшись, упал на бок. - Не выдержит малец, - Улус покачал головой. - Здесь по-другому надо. Хан раздраженно обернулся и сквозь зубы прошипел: - Ну и что же ты предлагаешь? Улус только усмехнулся. Он подсел поближе и, подняв за волосы голову мальчика, тихо и горячо прошептал что-то ему на ухо. Глаза Васи широко распахнулись. В них сначала читалось непонимание. Затем озабоченность. Недоверие. Ужас. Он попытался отодвинуться от орды, но тот крепко держал его, так что от его мертвой хватки появились новые желтые пятна на коже. - Не надо! Пожалуйста, нет! Я все сделаю, только не надо!... - наконец крикнул он и зажмурился. Была бы его воля, он, кажется, даже уши бы руками закрыл. Хан недоверчиво посмотрел на свою страну. Тот лишь холодно отстранился от сжавшегося от страха князя. - Что ты ему такого наговорил? - вполголоса спросил он. - Ничего особенного, - с усмешкой произнес Джучи, - просто описал одну очень интересную казнь. Хан, видимо, не в полной мере удовлетворился ответом, но спрашивать больше пока не стал: потом для этого будет время. Вместо этого он поднял отложенный Улусом кнут и, далеко замахнувшись, со всей силы опустил его на спину юноши. - Ну что, теперь будешь слушаться? Вася закричал. Крик перешел в слабый хрип и еле слышный шепот. - Б-б-буду, батюшка... *** - Я все равно думаю, что это самая дурная идея, которая могла бы прийти вам в голову, - тихо пробурчал мальчик, отворачиваясь от огромной процессии, что выстроилась у ворот. - Ну что ты, - князь Остей ласково потрепал мальчика по голове. - Я не думаю, что они стали бы нападать после того, как признали поражение, это не по-военному. Тем более там князь Василий, ты же сам его узнал! Мальчик досадливо смахнул руку князя со своей головы. - Жизнь вообще нечестная штука. Вот увидите, он вас обманет... Остей только покачал головой и, тяжело вздохнув, занял свое место в процессии рядом с Торисом. Он даже не представлял, насколько печально это для него кончится... *** ... Темно в огромном еловом лесу. Внизу, на земле, не растет почти ничего. Лишь изредка то здесь, то там из-под черной холодной земли покажется мох, либо заячья капустка, либо грибок какой. Тихо в еловом лесу... Хрустнула сухая ветка... Встрепенулись вороны, оглашая округу уродливым криком... Шаркнул отложенный колчан по прошлогодней хвое... Зазвенела тетива, обрывая чью-то жизнь... Торис замер. Князь Остей, побледнев, замертво рухнул на сырую землю... Татары взвыли и ворвались в город... ...Мальчик и девочка стояли спиной к спине. Картина и правда была бы довольно смешной, если бы не была такой грустной: крепко сжав зубы в яростном отчаянии, мальчик на вытянутых руках держал тяжелый меч, а девочка, зажимая во рту тяжелую русую косу, завела за плечо... железную лопатку. Лицо ее было уже бледно, а возле левой ноги разлилась внушительная лужа крови. Алая дорожка проходила откуда-то с талии, с того места, где виднелась тяжелая рана от вражеской сабли, по длинному и ровному шву белого сарафана. А вокруг них, уже не скрывая победных и ядовитых усмешек, сгрудились огромные воины с окровавленными мечами наголо... Джучи приближался медленно, наблюдая за Иваном и Василисой. - Вот ты и попался, маленький урус! В красных глазах с синей каемкой читался ужас. Резко развернувшись, он направил тяжелый меч прямо в грудь Джучи. - Не подходи! Не подходи к нам! Москва, быстро развернулась на зов страны и тоже посмотрела на него зелеными глазами, полными бесконечного ужаса. - Схватить его, - вполголоса сквозь зубы приказал монгол. - Нет! - мальчик забился в руках похабно ухмылявшихся людей. - Девку увести. Я думаю, вы найдете, чем с ней заняться. Завоеватели загоготали и, подхватив вырывавшуюся Москву, потащили ее куда-то. - Нет, пожалуйста! Не надо! Отпусти ее! - уже плача, кричал Ваня, трепыхаясь в сильных руках, удерживавших его. - В третью палатку хана. Со всем прилагающимся. Зверский гогот заглушил отчаянный и безнадежный плач... *** Его вели через весь стан. Со всех сторон слышались насмешки и жестокие издевательства, со всех сторон в него летели плевки и комки грязи. Его бесцеремонно втолкнули в шатер и, накрепко привязав к столбу, а затем прилюдно и позорно раздев, бесстыдно раздвинули ноги в стороны и подняли их до плеч. Следом, почти так же втолкнули второго. Кто это? - Подожди здесь, ханова шлюшка! - крикнул кто-то из толпы, вызвав взрыв отвратительного смеха. - А вход мы откроем, чтобы на виду были вы двое, потаскухи! Закончив со вторым человеком, они ушли, громко смеясь и безбоязненно поливая их грязью. Ваня поднял голову. Перед ним, избитый и измученный, в такой же позе сидел князь Василий... Горькие слезы медленно катились по иссиня-белым впалым щекам, стекали на грудь, покрытую бесстыдными маками и изжелта-черными кровоподтеками. Прекрасные шелковистые волосы спадали на лицо, закрывая печальные глаза, а голова понуро опустилась на грудь. - Простите... - прошептал он. - Простите, пожалуйста... Ваня угрюмо смотрел на него. Обвинять его не было смысла. - Чем они тебя запугали? - холодно спросил мальчик, мотая головой, стараясь смахнуть грязные уже волосы, что лезли в глаза. - Тем, что убьют семью... - промямлил Василий. Ваня сжал губы в тонкую линию. - Получается, - угрожающе начал он, так что Вася вздрогнул, - ради нескольких жизней ты убил людей целого города? Василий промолчал... ... Около трех часов ночи. Никто не приходил с тех пор, как их сюда привели. Люди заглядывали, смотрели, хохотали и издевались. Но никто не заходил. Все это время ни Ваня, ни Василий не произнесли больше не слова. Весь лагерь, судя по звукам, погрузился в сон... Вдруг на ткань шатра упал свет, будто от костра. - Ну что, солнышко, - улыбался, заходя, хан, - соскучился? Василий сжался, как от удара. - Не бойся, мы не будем делать этого здесь... Василий сжался еще больше и заерзал, пытаясь выбраться. Нет, только не еще раз! Избейте, но только не этот позор!... - Оставь его в покое! - внезапно послышалось из другого угла. Хан замер и медленно обернулся. - Что? - Я сказал, оставь его в покое, окаянный! Ты что, не слышал? - Ваня дерзко смотрел прямо в глаза тому, на которого до боли в ребрах боялись взглянуть другие. - Кто ты, юнец, чтобы говорить мне такое? Или ты забыл, что с тобой здесь могут сделать? - спокойно проговорил хан, разворачиваясь полностью. Он видел, как в глазах у Вани появился на мгновение и исчез животный ужас прошедших лет. - Вы прекратили платить дань, - продолжал правитель. - И мы не станем платить ее снова! - резко закончил за него мальчик. В этот момент он был полон решимости ни за что не соглашаться на условия этого человека, чего бы ему это не стоило. И ему бы это удалось, но... - Почему ты так в этом уверен, - послышался горячий шепот прямо у его головы, так, что Ваня всем телом вздрогнул, - моя маленькая шлюшка? Он сразу понял, кому принадлежал этот шепот. Кишки будто скрутило. Юноша нервно сглотнул. - Орда... - прохрипел он, и сам смутился от того, каким слабым и дрожащим был его голос. И тут же он получил шлепок по попе. - Неправильно, - прошептал тот же голос, обжигая кожу. Огромных трудов мальчику стоило взять себя в руки и не дрожать от ужаса. Он опустил глаза и замолк. - Ну! - второй шлепок прозвучал гораздо звонче и был еще больнее, но Ваня только сильнее сжал зубы и закрыл глаза. Здесь его князь, он смотрит на него, нельзя ударить лицом в грязь! Теперь голос его мучителя пробивается сквозь темноту. - Не скажешь мне ничего? Он только крепче жмурится. - Хорошо, а если так? Ваня почувствовал на губах два пальца. Они надавливали сильно и жестко, стараясь пробраться внутрь. Ваня ни за что бы не позволил этому случиться, но... Сначала он услышал крик Василия, а лишь потом почувствовал боль где-то там, где тоже теперь хозяйничали пальцы его мучителя... Его дырочка, еле заросшая за все это время, отозвалась очень быстро, он вскрикнул... Пальцы тут же ворвались в рот. - Запела, наконец, моя пташка? - ворковал над ухом ненавистный голос. Пальцы вторглись глубже. От боли хотелось кричать, но пальцы не позволяли, а когда он попытался сжать зубы, они лишь глубже проникли в горло, вызывая рвотный рефлекс. - А знаешь, из-за кого все это? Если бы ТВОИ люди не бунтовали, все было бы мирно и спокойно, да? Орда медленно развел пальцы в стороны. Ваня чуть не захлебнулся своим криком: слишком больно! - Не кричи, мой подсолнушек. Ты же знаешь, что это может быть приятно, да? Как раз подашь пример послушания своему князю. Мальчик забился у него в руках. Пальцы легко выскользнули изо рта, давая волю крику. - Чтоб тебя черти на кострах изжарили! Чтоб тебя!... - Я не хочу пока слышать твой голосок. Снова какая-то тряпка во рту. Рука мучителя уже где-то по кисть была погружена в его тело. Пальцы обследовали стенки в поисках заветного пучка нервов... Ваня вздрогнул и прогнулся. Нашел... - Тебе ведь приятно, да, шлюшка? Ваня нервно замотал головой, что-то мыча. Джучи снова коснулся бугорка внутри тела мальчика и тот снова прогнулся. Рука медленно оглаживала впалый живот, по-хозяйски сжимала соски и надавливала на ямочку ключицы. Затем Улус впутал свои пальцы в длинные пепельные волосы и, не прекращая горячих и пошлых движений другой рукой, потянул на себя. Ваня запрокинул голову. - Ай-ай-ай, врать нехорошо. Даже твое тело честнее тебя. Он резко надавил на затылок Вани. Мальчик с ужасом увидел, как его собственная плоть резко упирается ему в живот. Еще одно движение, и голова снова непроизвольно закидывается назад, а с алых от жара губ срывается предательский крик, выталкивая ненавистную уже тряпку. За спиной он слышит усмешку. - Нет, на этот раз ты будешь смотреть на меня. Не вытаскивая руки и не отпуская длинных волос, Улус оказывается перед ним. Ваня поднимает голову. На него смотрят затуманенные вожделением глубокие карие глаза. Устрашающий, огромный... Тот, кто убил мать... Тот, кто держал его в подвале, на привязи... Тот, кто унижал его... Тот, кто отдал его названую сестру на растерзание разврату и пошлой страсти воинов... Из глаз покатились слезы. - Не плачь, сейчас я сделаю тебе приятно, - прошептал ему Джучи, - ты, как мне кажется, уже достаточно растянут... Рука выскользнула. Ее место заняло... нечто большее. Толчок. Ваня кричит и вырывается, но рука крепко держит его, а веревки не дают пошевелиться. Его собственная плоть бесстыдно трется о четко вырисовывающиеся кубики мышц на животе мучителя. - Ах! - нет, это не его голос... его стоны не могут быть такими пошлыми... - Видишь? Тебе же приятно, солнышко? Ваня широко распахнул глаза и до крови прокусил губу. Нет! Здесь его князь! Здесь... Со следующим толчком мысли будто улетучились. Боль смешивалась с горячим наслаждением, стыд с абсолютным развратом. Разум больше не подчинялся ему. Тело окончательно предало его... Еще один толчок, еще... Кажется, они уже потеряли счет времени... С пошлым хлюпаньем толкался Улус в уже поддатливую дырочку, заглушая страстные стоны мальчика глубокими поцелуями. Он то нежно касался чуть припухших алых губ, то жестоко, по-хозяйски вторгался в рот языком. Мальчишка не хотел сдаваться на волю мучителя, но вскоре капитулировал, задыхаясь от жара. Джучи медленно провел языком по ранке на губе мальчика, отчего тот, зардевшись, попытался отвернуться. - Нельзя, солнышко. Тебе нельзя отворачиваться, - монгол ласково провел рукой по длинным пепельным волосам и, резко дернув их, снова повернул голову мальчика к себе. - Нет... нет... - стонал мальчик. Голос практически полностью сел, и лишь тихие всхлипы и стоны прорывались через волны страсти, окутавшие все тело. - Нет?... Снизу дрожью прошла электрическая волна. Член болезненно напрягся. - Кажется, ты готов кончить лишь оттого, что я в тебе... Воздуха не хватало. Во всем теле было так горячо, что казалось, внутри пылали тысячи огней. Он не выдержал... Он чувствовал, как движения Джучи становились быстрыми и рваными. Он чувствовал, как монгол остановился. Он чувствовал, как внутри разгорается пожар. И в него снова кончили... Сознание помутилось. Взор затуманился. Золотая орда, усмехнувшись, развязал веревки, небрежно перекинул безвольное тело мальчика через плечо и, не особо затрудняясь с одеждой, двинулся к выходу. Последним, что увидел Ваня прежде, чем провалиться в темноту, было заплаканное лицо князя Василия и наглая ухмылка хана, уже тянувшегося к дрожащему телу юноши...