"Прошедший через страдания да обретет силу"

Что-то мягкое и теплое окутывало его, будто мамины объятия. Поскрипывает огонь в теплой печке. В воздухе витает едва уловимый терпкий запах трав. Так уютно и хорошо... Ваня усмехнулся. Мамы нет уже около сотни лет. Никто не позаботится о нем. Никто не обнимет. Никто больше не будет другом... Никто не станет слушать... А он все видит ее во сне, все чувствует ее тепло. Как-то все это... глупо? Вот ласковая рука с грубой от тяжелой работы кожей мягко проводит по волосам. Он только теперь понимает, какие они длинные... "Надо бы обстричь" - думается ему. Но может, маме это не понравится? Он доверчиво льнет к руке, будто маленький котенок, доверчиво улыбается, будто солнышко встало и осветило это и так уже уютное место... - А ты такой хорошенький, когда не огрызаешься, урусенок! Знакомый хриплый голос заставил его нервно встрепенуться. Он даже порывался вскочить, но шершавая рука, вмиг ставшая тяжелой, прижала его к земле. Грубая, вовсе не от тяжелой работы, а от оружия, что убивает его людей. - Ну что ты так подорвался? Бежать от меня захотел? Дань не платишь, солнышко? Воздуха уже не хватало и Ваня царапал руки, державшие его. А Джучи все продолжал. - Свободным себя возомнил, да? Сказал бы ты это вчера ночью, я бы посмотрел! Сначала он совсем не понимал, о чем говорит этот огромный человек своим грубым хриплым голосом. Но еще одно движение отчего-то отозвалось жуткой болью в пояснице. Ваня замер. В голове медленно прояснялось. События прошлой ночи с ужасающей точностью воспроизводились в воспаленном воображении... *** Вот он приходит в себя в богато украшенном шатре, не в пример тому, где его держали привязанным. Тело не двигается, руки и ноги онемели. Он лежит на спине под тяжелой горячей тканью и смотрит туда, вверх, где высокий столб поднимает крепкую материю. Слышится какой-то шорох. Сделав над собой громадное усилие, Ваня едва поворачивает голову в сторону звуков. Взгляд его натыкается на широкую спину Джучи. Он, кажется, что-то разжигает. Вот монгол отошел куда-то к выходу, и Ваня увидел какую-то блестящую шкатулку, в которой едва заметно горел огонек, источающий беловатый дым. Какой-то терпкий чудной запах наполнил комнату. В животе отчего-то стало тепло, а по телу прошла волнительная дрожь. Улус вернулся быстро. В руках он нес какие-то листья: в отблесках пламени нельзя было точно рассмотреть, что именно это было. Небрежно опустив горстку этого чего-то неясного в шкатулку, Джучи обернулся. Глаза его хищно сверкнули. - Долго же ты спал, урус, - с усмешкой сказал он, приближаясь. Ваня хотел что-то сказать, но с губ сорвался только слабый стон. Тепло разлилось где-то внизу живота, а во рту стало сухо и жарко. Монгол небрежно откинул одеяло. Перед ним предстало желанное тело: на коже красными и черными полосами выписана его подпись. Никто, кроме него не посмеет прикоснуться к этому изорванному и окровавленному шелку, к этому бриллианту, спрятанному в грязи и полусгнившем хламе. Мальчик немо взирал на него алыми глазами с голубыми каемками вокруг глубоких зрачков. В глазах была пустота. Тело его не шевелилось, а на лице было выражение болезненного безразличия к тому, что происходит. Это разозлило Джучи. Какого черта его маленькая горячая сучка еще не ластится, не раздвигает перед ним свои сладкие ножки, стыдливо закрываясь маленькой, почти детской ручкой, почему не просит его?... - Ничего, скоро оно подействует. "Что - оно? Как подействует?" Снова дрожь. Снова теплая горячая, прошедшая по телу. Отчего-то жарче всего где-то между ног. Ваня неосознанно подтянул к себе колени и немного раздвинул ноги, чтобы немного облегчить не очень приятные ощущения. - Вот оно... Ого, какой вид! Глаза Вани яростно сверкнули. Он оскалился и попытался подняться, но тут что-то жестко и горячо уперлось ему в живот. Сладкой болью там, внизу отозвалось прикосновение. Ваня медленно и растерянно опустил взгляд на свое постыдное возбуждение. Вот отчего было так жарко... Улус, ухмыльнувшись, взял в руки стоявший член мальчика и провел до основания. Сдержанный стон вырвался из груди мальчика. Он в страхе закрылся руками. Как же стыдно!... Улус, с извращенным удовольствием наблюдая за тщетными попытками мальчика отгородиться от него, повторил свое движение. Еще раз сладко и возбужденно застонав, он сжал зубы на запястье, стараясь заглушить те звуки невольного удовольствия, вырывавшиеся из груди, наполнившейся каким-то странным терпким запахом горящих трав. - Ну что, тебе нравится, шлюшка? Ответом ему послужил еще один сдавленный стон. Он усмехнулся. Нет, так дело не пойдет. Джучи отвел руки мальчика и прижал их рукой к теплому ложу над головой у его маленькой сучки. - Теперь я хочу слышать тебя, моя пташка. - Нет... - прошептал мальчик отчаянно и вдруг снова выгнулся повинуясь движениям своего господина. Джучи сощурил глаза. Посмотрим, как ты запоешь, пташка... Движения его стали резче. Он обводил головку большим пальцем, слегка разводил в стороны дырочку, из которой уже начали сочиться белесые капельки, нежно оттягивал яички и перекатывал их в своей руке. Мальчик сначала тихо постанывал под его руками, стараясь скрыть свое принудительное удовольствие. Затем, постепенно, стоны перешли в сладкие крики. Он и не заметил, как забился в восхитительном оргазме, изливаясь в руку монгола. Джучи любовался открывающимся зрелищем. Его шлюшка, измазанная в собственном семе, такая порочная в своей невинности, будто дикий зверь, еще не прирученный и посаженный на кожаный ошейник, что до ужасающей черноты стерла кожу, так отчаянно-вопросительно смотрела на него своими слегка затуманенными похотью глазами... Он усмехнулся. Едва опавшая после оргазма плоть мальчика снова требовала к себе внимания. Ваня переводил взгляд своих огромных глаз то на него, то на низ своего живота, не понимая, что только что произошло. Было тепло, хорошо, так... что хотелось еще... бесконечно больше... - Сегодня я добрый, урус. Тебе лишь надо попросить, - самодовольно улыбаясь, сказал ему Улус. Сам он стойко справлялся со своим возбуждением, но точно знал, что мальчик долго не выдержит. Он будет просить. Ваня в ужасе замотал головой, но глаза его стали влажными. - Как скажешь, - монгол хищно осклабился. Осталось только ждать... Сначала Ваня просто лежал, никак не понимая того, что происходило. Его отпустили?... Он неуклюже поднялся: сначала присел, затем, пошатываясь и дрожа, встал на ноги. Но стоило ему сделать первый шаг к выходу, как он упал: ноги перестали держать. Джучи все это время наблюдал. Наблюдал за тем, как меняется выражение лица мальчика. Как тот подымается и падает. Как затем, не найдя в себе сил снова встать, оглядывается на него. Как сжав губы в тонкую линию, отворачивается и ползет к выходу. А вот этого допускать уже нельзя. Монгол встает и, подойдя к мальчишке, медленно передвигающемуся по земле, наклоняется. Ваня не видит его движений и поэтому вскрикивает, когда пальцы Джучи пробираются под ошейник, сдирая отслаивающуюся кожу, кое-где становящуюся на ощупь жидкой или кашеобразной от крови. Русский застонал и протянул руки назад, стараясь высвободиться из хватки господина. Джучи лишь усмехнулся. - Я не разрешал тебе покидать это место, урусенок. И он просто кинул мальчика обратно на ложе. Тот развернулся и яростно сверкнул глазами. Улуса позабавило его разозленное личико с обиженно сжавшимися алыми губками и слегка рассерженно вздернутым носиком. - Ну, что ты так на меня смотришь? Куда я отпущу свое солнышко? Тепло разливалось по всему телу мальчика, отзываясь возбуждением, которое тот пытался прикрыть руками и телом. Джучи, заметив, как стыдливо покраснели щеки русского, усмехнулся. У него был иммунитет к терпкому запаху. Ничего, скоро русский сам будет просить... Ваня попытался сосредоточиться на разговоре, но получалось у него плохо. Голос отказывался служить ему. - Ты же обещал, окаянный! - прошептал он и сморщился: так его шепот был похож на приторно-сладкий и пошлый стон. - Я обещал, что сделаю все что ты попросишь... - обнажив ряд прекрасных зубов, произнес монгол. - Так отпусти меня! - тут же выкрикнул изо всех оставшихся сил мальчик. -... кроме этого. Твое место здесь, со мной. Ваня не нашелся, что сказать. Его трясло от злобы. Или... отчего-то еще. Дышать становилось тяжело и русский отчаянно не понимал, отчего эта дрожь, отчего стыдливый румянец играет на коже, и отчего... отчего так хочется... повторения... Улус, конечно, видел все те эмоции, что мелькали на лице урусенка. Нужно было его еще чуть-чуть подтолкнуть. - Но давай договоримся так: только одно желание, хорошо? А, урусенок? Я своих слов не нарушаю. - Ты? Не нарушаешь? - взвился мальчик. Была бы его воля, так он бы набросился на этого властного человека, так отвратительно лгущего ему в лицо. Он бы показал ему, как разорять города! ЕГО города! Была бы его воля... Джучи безразлично махнул рукой. - Это была идея хана. А против него я пойти не могу. Ты будто перечишь своим князьям? Да с таким раскладом ты бы уже со времен Алексашки сидел бы у меня на привязи за буйство. Ваня было открыл рот, для того, чтобы возразить, но тут же вспомнилось, как его князь даже бивал за слишком поспешные или слишком смелые идеи и действия. Да не имей Саша Невский над ним власти, он бы не на привязи сидел, нет. Его бы совсем не было. Не увидел Ваня тогда хитрой искры в глазах господина. Не увидел он, что снова обманули его... Из воспоминаний вытащил Ваню монгол. - Быстрее решай, чего ты хочешь, - произнес он с хищной улыбкой. - Добро - дорогое удовольствие. Ваня поспешно закивал и задумался. Что он должен попросить? Освободить Василия? Нет, этого, кажется, не позволит хан... Отдать обратно всех, кого увели? Это невозможно... Вот оно! Освободить Москву!.. Но тут по телу юноши прошла новая волна возбуждения, такая, что ему стало больно. В глазах появились слезы. Хочется... Джучи спокойно смотрел на то, как сгибается тело мальчика в судрогах. Он был уверен в своей победе. - Освободи Москву... - прошептал еле слышно мальчик. На некоторое время стало тихо. - Что? - стараясь скрыть свое раздражение, удивленно переспросил Улус. - Освободи... Василису... Москву... - с трудом лепетал мальчик, стараясь заглушить и проглотить слезы возбуждения. Джучи вздохнул. Кажется, его терпению приходит конец. - Что-то мне подсказывает, что хочешь ты совсем другого, - прошипел он. Монгол в два шага оказался подле Вани и резко перевернул мальчика на спину. Да, именно так. Тот в ужасе попытался скрыть свою поднявшуюся плоть руками, но Улус с силой развел его руки в стороны. Ваня закусил губу и отвернулся. Из глаз брызнули слезы. Нельзя... при нем нельзя!... - Пожалуйста... Он с отчаянным ужасом слушал этот лепет, срывавшийся с... его губ, всем оставшимся у него разумом желая, чтобы Джучи не услышал этого. - Что "пожалуйста"? - услышал он над собой горячий шепот хозяина. Теперь Ваня заплакал. - Пожалуйста... пожалуйста... - стонал он в исступлении, всеми силами стараясь заглушить свой возбужденный страстный голос. Тело уже предало его и разум, будто печально усмехаясь и качая головой, отходил на второй план. - Сделай... так же... Наконец-то. Джучи усмехнулся, вглядываясь в затуманенные похотью и слезами глаза русского. - Ты же обманул меня, так? Поэтому мне нужно тебя наказать. Какое прекрасное выражение ужаса и желания подчинения в глубоких заплаканных глазах! Он приблизился так, что их губы почти соприкоснулись. - Я сделаю лучше. Моей пташке только нужно подготовить себя для меня. Ваня будто задохнулся. - Ну же. Урусенок медленно потянулся руками к восставшей плоти, за что тут же и очень больно получил по рукам. Он вскрикнул, хватаясь за раскрасневшиеся пальчики, и поднял непонимающие и мокрые глаза на монгола. - В следующий раз это будет хлыст. Джучи спокойно придвинул названную вещь к себе. - К...как тогда? - из последних сил выдохнул мальчик. Джучи, ухмыльнувшись, молча поднес тонкие пальчики мальчика сначала ко рту, заставляя облизать каждый, засовывая их далеко внутрь, а затем к красной сжавшейся дырочке. Ваня совсем уже не осознавал, что делает. Он просто послушно погрузил один палец в колечко и застонал. - Еще, - монгол бесцеремонно заставил его втиснуть в тесное отверстие еще один палец. Мальчик забился в его руках. - Еще, давай. Джучи надавил на руку мальчика, заставляя того двинуться глубже. Ваня выгнулся, стараясь уйти от собственных прикосновений. - Ты должен расслабиться, иначе ничего не получится. Мы уже столько раз это делали, а ты до сих пор так кричишь? - Улус надавил еще сильнее, отчего его собственный палец на фалангу оказался там, внутри, пристроившись между двумя пальчиками русского. Еще больше. Еще. Слезы текли не переставая. Мальчик кричал и всхлипывал, плакал, погружая собственные пальцы глубже в себя. Монгол лишь смотрел на это, изредка, будто в наказание, просовывая свои пальцы и разводя их. Так широко, что Ваня с криком вырывал руки из мертвой хватки Джучи и пытался отбиться, оттолкнуть его. За что раз за разом получал хлыстом, и на прекрасной, изрезанной черными и красными шрамами коже появлялись новые алые рубцы. - Хватит... Хватит! - исступленно кричал Ваня. Волосы в бешеном танце разметались по подушкам, сам он задыхался. - Подожди, сучка, мы еще даже не перешли к главной части! - Джучи резко выдернул пальцы мальчика из покрасневшей дырочки и тут же заменил их своим крепко стоявшим членом. Улус без труда нашел нужный клубок нервов и, небрежно перевернув мальчишку на живот и жестко поставив на колени, он вошел в растянутую дырочку. Мальчишка резко выгнулся у него в руках и захныкал. Нужно больше... Каждый толчок сопровождался пошлым хлюпаньем. Ваня метался под ордой, крича что-то нечленораздельное и совершенно не контролируя себя, стучал кулачками по полу, вскидывался, плакал, дрожал, но все же... ему было "приятно". Очаровательно "приятно"... *** - Ты кончил несколько раз, солнышко, - Ваня слышал, как орда похабно ухмыльнулся, - даже я не знал, что ты такая развратная шлюха. С тобой только так и надо разговаривать, дрянь. Только это ты и понимаешь. И он сильнее придавил русского к полу. Тот даже не был уверен, была ли это грубая рука или уже грязный сапог орды, где-то там, где начиналась шея. Там, где начинала отставать грязно-синяя и даже черная кожа. - Чего тебе от меня надо? - просипел юноша, выпуская весь оставшийся воздух. В груди тяжело клокотала гремучая смесь стыда, ярости и глубокого отчаяния. Они резали сердце, оставляя неизлечимую рану, один из самых болезненных шрамов, что у него были. - Чего тебе нужно? Хотел завладеть мной? - он глубоко, насколько мог, вдохнул в себя спертый воздух. - Хотел поразвлечься? - его разрывало на части от злобы. - Взял бы мое бездыханное тело, урод плешивый! Он отчаянно рванулся. - Что, - на глазах появились слезы, - что я тебе сделал? Зачем ты все это творишь? Почему? На глазах выступили слезы. Он вырывался столько, насколько хватило его скромных сил. Что-то еще кричал, ничего не слыша и не осознавая, будто сошел с ума. Кусал подушки под собой, извивался, плакал, ругался... Когда он, наконец, затих, монгол прекратил давить на него чем-то, напоминающим сапог, и с презрением произнес: - Ты настолько слаб, щенок, что не можешь контролировать свое тело. На свободе ты просто прогнешься под кого-нибудь, и тот тоже будет брать тебя, как последнюю шлюху. Он резко перевернул мальчонку на спину и навис над ним, заставляя все в теле мальчика сжиматься. Как бы он хотел сейчас стать невидимым! - Ты едешь со мной. Это не обсуждается, сучка. Зашелестела ткань. Палатку на мгновение осветило солнце, выглянувшее из-за серых туч. Но лишь коснувшись светлой головки, безвольно откинутой назад, луч потух и исчез за плотной тканью. Где-то далеко заржали лошади, придушенно зазвонили колокола в церковке в соседнем селе. А он все лежал и думал о том, что ему сказали. "Какая же я паршивая дрянь"... *** - Влетай, птичка! Ткань убогого шатра с хлопком подпрыгнула и пустила бездыханное нагое тело Василия. Оно пролетело несколько метров, а затем, проехавшись по черной земле, остановилось у дальнего края материи. Теперь он лежал на боку, далеко растянув руки и поджав ноги. Было бы смешно, если бы не было так грустно... Резкий и грубый гогот ударил по ушам. Ваня безучастно смотрел на все это. Жесткий смех долго перекатывался, а затем все же утих. На несколько минут воцарилось молчание. Русский медленно встал. Руки и ноги тут же отозвались болью: вчера избивали его. А он помнил только первые десять минут... Он двинулся к Василию. Тот оставался лежать в прежней позе. Лишь широко раскрытые глаза говорили о том, что тот еще в сознании. Ваня перевернул его и уложил на спину. Тот тихо застонал. - Тише. Все кончилось, - он тихо улыбнулся и погладил князя по голове. - Сейчас я принесу тебе что-нибудь, укроешься. Василий воззрился на него широко раскрытыми глазами. - Не кончилось, - прошептал он. Ваня вздохнул, не переставая печально улыбаться. - Нет, не кончилось. С тех пор, как их, будто рабов, по бескрайним неприветливым полям притащили сюда, прошло немало времени. Каждый божий день приходили сюда люди и забирали одного из них. Каждый день один из них лежал изрезанный, изожженный и исплеванный в темном углу убогого серого шатра, а другой осторожно укрывал его тряпьем, что осталось от их походной одежды... - Бежать надо, - послышался свистящий шепот. Ване показалось, что он совсем не понял того, что ему говорили. - Что? - спросил он, отряхивая стертые и полусгнившие тряпки. - Бежать... Ваня печально улыбнулся. - Не выйдет. Он найдет. *** Ваня горько усмехался, резко увлекаемый князем Василием ближе к земле. Мимо проскакали люди, что-то гаркая на своем резком языке. Значит, уже хватились. - Он найдет, - Василий резко обернулся в его сторону и, яростно сверкнув глазами и скривив рот, залепил затрещину по седой головке. Ваня не стал отвечать, лишь шире улыбнулся. Тишину ночи нарушали лишь крики вокруг вражеского стана. Ване казалось, что если подняться на холмик и поглядеть вниз, то вся эта куча мечущихся людей будет похожа на рой светлячков в кромешной тьме или, лучше, огромный растоптанный муравейник. Он не тешил себя бесполезной надеждой. Их найдут. Вот уже и огней стало больше. Вот пламя опалило листья кустарника, в котором они прятались, прижавшись к земле. Вот все больше голов поворачивались в их сторону. Их найдут. Это бесполезно. Василий резко дернулся в сторону, утянув за собой мальчика. - Быстрее! - прошептал он, толкая Ваню к какому-то строению, одиноко возвышающемуся в поле. Ваня повиновался, скрыв печальную улыбку под спустившимися волосами. Это бесполезно... - Он найдет, найдет... - шептал Ваня. - Я знаю, я сбегал, он найдет, найдет... - повторял он, будто параноик, широко раскрыв глаза и уже безумно улыбаясь. Князь Василий ошарашенно и зло смотрел, как мальчик, присев на колени и крепко обхватив себя руками тихонько покачивается из стороны в сторону, безумно шепча что-то себе под нос. - Найдут, найдут... Резкая боль ударила по вискам. На мгновение он потерял способность видеть и слышать. - Заткнись, слабак!... Кажется, даже мухи затихли в этот самый момент. Грязно выругавшись, князь схватил мальчика и потащил за собой. Ваня не особо понимал, когда князь Василий почти дотащил его до домика. Как сзади собралась толпа. Видно, заметили. Как, испуганно обернувшись, князь затолкал его в сени и заставил спрятаться за старым хламом, видно, оставшимся от прошлых хозяев. И только когда тот, развернувшись и тяжело вздохнув, сделал шаг к выходу, до мальчика начало доходить, ЧТО тот собирается делать. - Ты сумасшедший! - он резко схватил юношу за руку чуть повыше локтя, выбираясь из своего укрытия. Василий резко развернулся и отшвырнул от себя руку своей страны. - Единственный сумасшедший здесь ты! - ноздри его разъяренно надувались, а взгляд, кажется, прожигал насквозь. - Именно ты, ублюдок, нужен своей стране! Именно ты, урод слабовольный! Так какого черта ты сидишь здесь, поджав хвост?! Почему ты все еще здесь, когда где-то там насилуют твою названую сестру?! Почему ты все еще здесь, когда наши матери видят, как лошади разрывают их детей?! Когда мальчишки умирают, чтобы хотя бы на несколько минут отсрочить смерть родителей?! КАКОГО ЧЕРТА ТЫ ВСЕ ЕЩЕ ЗДЕСЬ?! Звонкая пощечина заглушила на время крики снаружи. Ваня упал, схватился за щеку и ошарашенно взглянул на Василия. Тот стоял над ним, расправив крепкие плечи и смотрел на него сверху вниз горящими от ярости глазами. - Я... я же слаб... - прошептал он. Василий резко сел и схватил мальчика за рубашку. - Тогда чем ты лучше меня, ради своей семьи убившего целый город? - разъяренно прошипел он прямо в лицо мальчика и резко откинул его назад. Ваня поднял глаза. В двери стояла огромная фигура князя. Из широко распахнутой двери сияло пламя от тысяч факелов, готовых для их сожжения. Но Василий спокойно смотрел вдаль, возможно, на свою смерть. - Слышь, сопляк? Когда я вернусь, я хочу узнать, что ты меня понял правильно. Заруби себе на носу. С этими словами он смело шагнул в полыхающий Ад. ...Сколько он уже пробыл здесь, он не представлял даже примерно. Темнота и теснота давили, а воздуха уже не хватало. Сразу после того, как ушел Василий, в сени несколько раз приходили монголы. Они грязно ругались на своем грубом языке и переворачивали все, чудом обходя тот темный угол, в котором сидел мальчик, прижав руки и ноги к телу и стараясь даже не дышать. Затем они ушли и все на несколько часов погрузилось в непроницаемую темноту и тишину... ...Сквозь щель под дверью он увидел свет. Перепугавшись, он тут же забился обратно в кучу хлама, но лишь потом понял, что это не огни костров, а всего лишь солнце. Ваня печально усмехнулся. Они так долго пробыли в темном шатре, что даже забыли, что после ночи бывает утро, и что на небе бывает солнце. Теперь, кажется, бояться нечего. Он встал. Сделал нерешительный шаг к двери и замер, прислушиваясь. Защебетала первая птица, тихо, будто из клетки. Ему это отчего-то не понравилось. Он шагнул смелее. Еще. Еще. Вот, наконец, он оттолкнул тяжелую дубовую дверь. Здесь так же стоял Василий, шепча ему последние свои слова. Здесь стоит он, щурясь от яркого солнца. Отсюда он пойдет добывать себе свободу...